Грани любви

Научи меня заново жить, Научи любить. Мои пальцы и губы Стремятся плыть. Север, запад, тишина на завтрак, Запах волн окутан синим бархатом, Далеко от зимы Мы. Смотри в глаза, Поверь словам, Обезболь меня своим касанием. Плавно наши тела угасают. И губы немеют, И чувства взрослее. Мы погружаемся в океан. Не надо всплывать. И губы немеют, И чувства взрослее. Ныряй, ныряй, ныряй. Разгадать то, что скрыто от глаз, Словно в первый раз. Глубина, как наркотик, меняет нас Обезвожен организм под кожей. Океану тоже нужен воздух. Мы, выдыхая, парим… Солнце брызнуло на море россыпью пронзительно сверкающих бликов рассвета. Дневной жар привычно двинулся снизу вверх, замещая собой кристальную чистоту воздуха. Южная прохлада нежно пошевелила белоснежный полог над спящими мужчиной и женщиной, прощаясь. Она любила каждый день часами лежать вот так, абсолютно обнаженная, отдаваясь на волю ветру и нежным утренним лучам небесного светила. В эти бесконечные минуты лён простыней казался её коже ангельски мягким. Ткань обнимала чувственные бёдра, скользя, но не прикрывая. Он просыпался быстро. Как по щелчку. Он не любил праздного отдыха в объятьях неги. Не услаждало его и бездействие, порождённое единением со своим телом, гармонией с каждым импульсом, живущим внутри. Он, словно пружина, готов был броситься в море со скалы головой вниз, лишь бы не сидеть просто так. Он жаждал движения, развития. Он жаждал ее неутомимой любви. Но эти пару минут, пока она ещё спит, он не может пошевелиться, пристально вглядываясь в ее лицо. И как бы ему не хотелось сорвать с ее тёплого, беззащитного тела покров сна, ощутить женскую силу, когда ее бёдра жадно обхватят его, пленяя, он не выдаст себя ни словом, ни жестом. Пусть через минуту, пусть через час, пусть в море или на суше, но их тела неумолимо сольются воедино, в знойном ритме шепча о своей страсти. Эти же краткие минуты даны любящим сердцам лишь затем, чтобы в дрожании ресниц разглядеть трепет души, чтобы в сонном вздохе уловить тихое «я твоя», «я твой». Чтобы, пробудившись, утонуть в чужом тёплом взгляде, в неосознанном касании. Чтобы раствориться в настоящей, неподкупной любви. — Эдмон, ты не спишь? — Смотрю, как спишь ты. Она приподнялась на локтях: — Я здесь, я с тобой. Я никуда не исчезну. Сколько раз мне сказать это, чтобы ты поверил? Его губы тронула грустная улыбка: — Другие любящие уста так же твердили мне об этом. Не надо слов, в них нет правды. Она вспыхнула. Отвернулась, кутаясь в остывающую белизну льна. — Я хочу просто любить тебя, забыв всё, что было в прошлом. Даже такая, рассерженная и упрямая, она услаждает его страстный взор. Став женщиной, она слегка округлилась, будто тело налилось изнутри жизнью, оставаясь при этом упругим. Округлые бедра, небольшой, изящный живот распаляют воображение. Он с улыбкой убрал ее руки с груди, чтобы прижаться к ней губами. Он ответил не сразу, языком играя с ее затвердевшей плотью: — Мы сотканы из прошлого. — Быть может. Но это не повод старыми нитями плести новые снасти. Она уже чуть дрожит от возбуждения, закрыв глаза и зарывшись ладонями в его волосы, но ему не хочется торопиться. Она высказала интересную мысль. — Хочешь сказать, я должен выбросить из головы все, что было до нашего приезда сюда? Чтобы быть услышанным, ему приходится прекратить ласкать ее, ибо сквозь стоны сладострастия не найдёт дорогу ни одна мудрость. — Замолчи и люби меня. — Я жду ответа, Гайде. Ты считаешь, что… — Я считаю, что истинное осознание происходящего можно обрести лишь после очищения, после эмоционального всплеска невероятной силы… Он думает об этом, глядя на то, как она выгибается в его руках, ощущая ее колени на своих бёдрах, погружаясь в неё до крика. И когда они оба разбрызгиваются солнечными лучами по морской глади от наслаждения, он внезапно понимает, что она имела ввиду. И оказалась права. Действительно, по-настоящему можно жить лишь чередуя сильные впечатления с привычными, а для этого нужно очистить своё сознание, избавиться от застоявшегося раскаяния и боли, как она избавилась от робости и невинности. Сможет ли он сделать шаг вперёд, избавляясь от злого рока? Ради ее тёплых, глубоких глаз, ради града воскрешающих поцелуев любящего сердца? Тяжесть хлопковой простыни, кажется, давит сквозь плоть на ноющее нутро. Губы свело от жажды. Мерзкое, мерзкое ощущение. — Она так сладко спит. Смотри. — Улыбается? — Да. Ты виноват перед ней. — Что мне было думать? Письма… — Замолчите оба! Дорогая, как ты? Глоток воды. Ещё один, и вода вибрирует в горле от крика новорождённого. Что? Чей это ребёнок? Пусть замолчит! Какая мука! — Эти ткани не сочетаются, любовь моя. Посмотри на их фактуру, на переливы, видишь? Гораздо лучше здесь будет смотреться твоя фиалковая рубашка, — тонкие пальчики с нежностью прошлись по широким плечам, прикрытым атласом дорогого сюртука, встретились на затылке, нырнули под каскад тёмных кудрей и погрузились в них, массируя голову уставшего мужчины. Он вздохнул, прикрыв глаза от удовольствия. — В чем пойдёшь ты? — В том платье, что ты мне подарил, помнишь? — Постой… Оно фиалковое? Хитрая, как шайтан! Взвизгнув, девушка бросилась прочь от погнавшегося за ней мужчины. — Стой, Гайде, стой! Но она бежала, охваченная азартом погони, бежала по длинным мраморным коридорам, бежала, огибая белоснежные колонны, и готова была плакать от счастья. Разве на грешной земле может быть так хорошо? — Я поймал тебя! — Сдаюсь! Они целовались долго, упоительно прижимаясь друг к другу, а потом уютно устроились на широкой террасе с видом на нежную синь трепещущей водной глади. Выбрать костюм они еще успеют, сейчас же можно выпить свежеприготовленный кофе и ни о чем не думать… — Она потеряла много крови. Я с трудом сумел остановить это. Но роды были очень стремительными. Постарайтесь не касаться ее хотя бы месяц. — Листерманн, подбирайте выражения. Я вполне могу совладать с природными инстинктами. — Благодарю вас и прошу прощения — Почему она так часто и много спит? — Организм восстанавливается, Ваше сиятельство. Многозначительная тишина, она старается дышать как можно спокойнее. — Возможно, господин граф… ваша супруга не хочет просыпаться.

***

Что может быть беспощаднее, быстротечнее времени? Ураган? Землетрясение? Пожар? Но все эти явления ужасны лишь тем, что приводят к исчезновению жизни, встречающейся на пути. Смерть и небытие страшат сильнее, чем любое земное воплощение страха. И далеко не все люди обладают достаточной долей храбрости, чтобы признаться себе в том, что их пугает по-настоящему. У Смерти же есть синоним — Время. Оно отбирает не только жизнь, но и сознание, память, само ощущение реальности. С той странной ночи на яхте прошло не так много времени, но оба быстро забыли её, лунную, свежую, пьянящую. Пожалуй, слишком быстро. Из памяти Гайде почти стерся тот момент, когда они могли лишь обняться, скрывая смущение. Ей хотелось запомнить себя на пороге новой жизни, невинной и робкой, но почему-то сознание не пожелало сохранить то чувство покорной стыдливости, что она испытывала, разглядывая себя в массивном венецианском зеркале. Граф на палубе писал чете Моррелей какое-то послание, а она жадно вдыхала морской воздух, ловя ускользающие мгновения. Ей чудилось, что мир истончается, уходит из-под ног, сворачиваясь странной плёнкой. В попытке не потерять свой призрачный образ, Гайде скинула лёгкую тунику и вымученно улыбнулась отражению. Да-да! Это же она! Все те же плавные округлости бёдер, мягкие изгибы по-девичьи небольших грудей. Но что-то неуловимо изменилось, когда он сказал, что любит ее. Что-то такое, едва-едва осязаемое… Время остановилось, когда неожиданно спокойный граф вошёл в каюту. Ее первый и последний раз обожгло нестерпимым стыдом перед ним. Он понимающе прикрыл глаза, словно не веря тому, что видит, а затем просто накинул ей на плечи свой капитанский плащ. Она смотрела в его мудрые, сдержанные глаза и не понимала, как вести себя. Как стать его женой, а не дочерью? — Я… Я… — Всему своё время, Гайде. Ты ещё слишком мало знаешь меня. — Мало? Но ты всегда рядом со мной! — Именно. А ты просишь, чтобы я стал частью тебя, — его пальцы, вторя мягкой улыбке, мимолетно огладили рельеф упругой груди, приласкали шею, чтобы затем резко ворваться в распущенные волосы, — Просишь, чтобы я погрузился в тебя, но ты должна быть готова принять меня полностью, без остатка. Ты готова сделать это сейчас? Он говорит о слиянии душ, слиянии тел, и Гайде сомневается, что сумеет принять его целиком в обоих смыслах, но все равно кивает головой. И от осознания того, на что она согласилась, в груди, щекоча растравленные нервы, зарождается жажда. Жажда познания, жажда трудностей. Хватит ли ей сил и терпения быть с этим сложным, жестоким человеком? Да! Разве же она не дочь своего отца? Они пьют кофе, коротая время за беседой. Он ведёт себя естественно и властно, ибо повелевать совершенно в его характере. Эта неброская сила, дающая понять, что ему ничего не стоит овладеть ею, но… Такой жест будет слишком грубым, лишенным смысла. Ей немного смешно, когда они, словно чинные супруги, опускаются на постель. Его сдержанность отнюдь не похожа на все то, что она знает, хоть и по слухам, о занятии любовью с мужчиной. Но когда он понимает, что та, кого он так желал и запрещал себе желать, тяжело и восторженно дышит, прогибаясь в его руках, подобно виноградной лозе, налившейся сладострастными, греховными соками, всё резко и безоговорочно меняется. Она оказывается в объятьях изобретательного, пылкого любовника, доводящего ее до исступления, до полного забвения. И совершенно ничего не нужно делать, ни о чем не нужно думать. Ее молодое и жадное до услады тело прекрасно справилось со всем само. Боль перетекает в наслаждение, от которой она сразу попадает в зависимость. Хочется, чтобы он ещё и ещё сжимал ее грудь, обхватывал бёдра, подобно режиссеру, меняя позиции в постановке. И эта кажущаяся лёгкость трансформации кружит голову как и его безостановочные поцелуи с утра, сглаживающие малейшую боль. Быть взрослой так чудесно! Ее любят, ценят, направляют и поддерживают. Разве можно желать большего? Та боязливая малышка, что пряталась у дверей графского кабинета, канула в Лету, словно Кора, ставшая Персефоной. Но ей было невдомек, что даже обретя власть Персефоны, она не повзрослеет по-настоящему, не справится с вверенным ей сумрачным царством. Первое время вся их праздная жизнь заключалась в счастье обладания друг другом, в удовольствии от каждой прожитой вместе секунды. За ту тёплую, южную осень Гайде успела пересчитать все родинки на молочной коже возлюбленного, научилась угадывать настроение по изгибу резко очерченной брови, и открыла для себя его громкий, искренний смех. Он готовил ей кофе, часами вычитывая рецепты, пытаясь выдумать новые. Она с улыбкой отмечала, что он забросил свои небезопасные эксперименты с ядами, и занят только варкой кофе. Для неё. И тактично молчала, внутренне признаваясь себе, что яды у него выходили куда лучше. Она пыталась приучить его к солнцу, натирая дивную молочную кожу многочисленными кремами, чтобы он мог полежать на теплом песке хоть немного. Но потом заглядывала в его мерцающие тёмные глаза над усмехающимися властными губами и со вздохом бросала это занятие. Ему так шла инфернальная бледность! Самое трогательное, что ради неё он был готов перетерпеть многочисленные солнечные ожоги, которые, он знал точно, непременно ждали бы его после таких процедур. Но чаще все сборы заканчивались, так и не начавшись. Гайде не умела делать массаж так, чтобы граф оставался спокоен и расслаблен. Она накидывала лишь лёгкую прозрачную тунику, едва доходящую до середины бедра, и седлала его, лежащего на животе, чтобы удобнее было наносить масло. Очень быстро уставала и в самом конце скользила по плечам мужа не только руками, но и всем телом, зачастую вспыхивая искрой вожделения первая. Нет, эти манипуляции отнюдь не расслабляли. Для Гайде мир обрёл силу, заиграл множеством граней. Раньше она ничего не видела вокруг кроме Монте-Кристо, она желала быть с ним, для него, она только и делала, что ждала его, сосредоточиваясь на своих ощущениях. Теперь же море внезапно оказалось терпким, синим, всеобъемлющим, а небо таким ясным и бескрайним, что дух захватывало. Лёжа в ночи рядом с уже уснувшим после жарких услад мужем, она с удивлением прислушивалась к импульсам в теле, рождающимся в унисон с накатывающей на берег волной. Днём новоиспеченные супруги встречались с людьми, кружились в танце среди вельмож разных стран. Эдмон был равнодушен к подобным вылазкам, хоть ему и льстило внимание, но Гайде сходила с ума от новых знакомств. Эти впечатления распирали ее, окрыляя силами влюблённой юности, и она с удовольствием рассказывала обо всем подряд мужу. Они говорили часто, долго, много, перебивая друг друга и утомляясь. Он всегда улыбался, вдыхал аромат ее волос, кончиками пальцев ощущая мощную, кипучую энергию дочери Али-паши. Что ж, теперь некогда несчастный и одинокий утопленник был уверен, что она, как выносливый пловец, сумеет достать его со дна океана боли и разочарований. Но все равно каждый день Монте-Кристо просыпался и недоверчиво вглядывался в ее спящее лицо, боясь, что она исчезнет, подобно пустынному миражу. Она каждую ночь задыхалась от наслаждения, не в силах поверить, что принадлежит ему теперь как женщина, как жена. Гайде хорошо знала Монте-Кристо, но не учла того, какой силы иногда бывают вспышки его ярости. Также для неё стало открытием, с какими скандалами он брал ее с собой на званые вечера. Стоило же гречанке кокетливо улыбнуться и перекинуться с любым мужчиной парой фраз, как она уже чувствовала его тяжёлую ладонь в больно натянувшихся волосах. И ночью ее ждало ледяное одиночество. Она знала, что виновата во многом сама, ибо не могла совладать со своей открытой и очаровательно милой натурой, жаждущей новых знакомств и популярности. О ней говорили все вокруг, но уже как о его жене, и это льстило графине гораздо больше, чем должно было. Гайде заигрывала легко и естественно, порой даже не замечая этого, весёлая и смешливая от природы. Когда же, после очередного бала, Эдмон постарался мягко объяснить супруге происходящее, та, разгоряченная и возбужденная свыше меры после такой лавины внимания, ответила ему нечто настолько ужасное, что испугалась сама. Но с первым хлёстким ударом по щеке пришло горькое осознание: так вести себя нельзя. Она сама согласилась на то, чтобы разделить с ним свою жизнь, отдав ему большую половину. Ей ничего не оставалось, как опустить голову и просить прощения, но граф только ещё сильнее поджал губы, не желая верить в ее раскаяние. И он был прав. Дважды прав: она не раскаивалась по-настоящему, и она не была готова к тому, на что согласилась. Ее стало тяготить все вокруг. Казалось, что все ее обижают и ограничивают в малейших передвижениях, а граф и вовсе отгородился высокомерной занавесью из чистого льда. Но неопытной Гайде было сложно догадаться, что муж просто отзеркаливает ее настроение, не зная, как вернуть все назад, и сходя с ума от раскаяния. Погружённый в меланхолию граф выглядел не столько грустным, сколько ещё более замкнутым и презрительно-насмешливым, чем обычно. А потом… потом Гайде встретила человека, лишившего её всего, на что она имела право. Лишившего ее единственных близких людей. Лишившего ее Родины. И этот человек был полон неизбывной нежности, он глубоко переживал ее горе, но пожимал плечами: это ведь политика. Но она может вернуть себе свой титул… Да, просто выйдя замуж. Как, принцесса влюблена в своего хозяина? Разве же женщина может быть счастлива, познав лишь одного мужчину? Изрядно выпившая вина Гайде растерялась, не понимая, почему говорит об этом с султаном, а потом… Потом он поцеловал её, вжимая в холодную мраморную стену своего дворца. Она не успела ничего понять, как султан Махмуд спокойно вернулся на празднество. Об этом мимолётном инциденте графиня предпочла не рассказывать мужу, испугавшись его реакции. И загнала себя в ловушку. С того самого вечера письма от османского правителя стали приходить каждый день. Неприличные, порой пугающие своей проницательной ядовитостью. Султан оповещал ее даже о том, с кем и когда видел графа, после чего Гайде не хотелось жить. Но что, если он лгал? Этого узнать точно она не могла. Одно же было совершенно ясно: султан возжелал отнять у графа Монте-Кристо самое ценное сокровище — его любовь, отраду души. Зачем? И это оставалось для ее истерзанного сердца загадкой. Османский владыка вымаливал у неё краткие, редкие свидания, на которых она даже не спускала с головы накидки и не подходила к нему близко. Но он говорил, говорил, говорил, что любит ее. Подробно рассказывал о том, как много женщин побывали в графской постели. Он почти на коленях умолял ее выйти за него замуж и не быть больше пустым местом, с которым никто не считается. Гайде глотала слезы, но верить во все сказанное не спешила. Она часто видела мужа, часто одаряла его своей лаской, зачем же ему изменять ей? Разве же она не хороша собой? Да, пусть графиня де Морсер гораздо выше, ее стан более строен и гибок, а лёгкая поступь полна высокородной стати, она держится, как королева мира. Но разве же… разве же сама Гайде не молода и прекрасна? Округлый, мягкий рисунок ее бёдер, груди и талии, разве же не волнует он воображение? Она страстно мучалась, часами разглядывая себя в зеркале. Может, она недостаточно страстная любовница? И были книги, разговоры со всеми служанками, со всеми подругами из гарема султана. Она научилась абсолютно всему, вплоть до того, как изящно выгибать спину в руках мужчины. Но и это не возвращало их отношениям былой пыл. Он видел во всем этом распущенность и фальш, и отстранялся от неё все сильнее, ужасаясь одной лишь мысли о том, кто же сделал его маленькую жену такой опытной в столь короткие сроки. Ситуация уже почти достигла критической точки, но тут родился Кристоф. Он был так сильно похож на Эдмона, что никаких сомнений не оставалось в его отцовстве. Гайде на какое-то время облегченно выдохнула, но сокращать дистанцию не спешила, каждым взмахом ресниц демонстрируя всю тяжесть своей обиды за ложные обвинения. Граф пытался поговорить с ней, но все было тщетно. В душе молодой женщины было холодно и пусто. В доме же, напротив, каждый день становилось все веселее и уютнее. Валентина играла на фортепиано, приучая малыша слышать прекрасное, упоительно наслаждаясь обществом новорождённого. Максимилиан с подозрением присматривался к графу, но видя его спокойным и посветлевшим, успокоился, наконец, сам. Конечно, юноше не раз приходила на ум крамольная мысль о том, что друг в очередной раз водит его за нос, но он старался гнать ее от себя прочь. Слуги сновали по дому, переговариваясь, их зачастую обгонял хозяин, держа сына на руках и улыбаясь кухаркам, камердинеру, всем вокруг. Из парадной залы раздавались беглые аккорды фортепиано, громкий смех капитана спаги. Всюду жизнь кипела, стремясь закружить в водовороте как можно больше людей, предметов и событий. Одна Гайде часами неподвижно лежала в спальне, неминуемо поправляясь, несмотря на угнетенное расположение духа. К ребёнку она порой ощущала дичайшее отвращение, а порой — страстную, слезливую нежность. Она то кричала на слуг, то порывалась раздарить им все свои драгоценности. Но чаще, она отдавалась на волю чистейшей меланхолии, пугая мужа остановившимся взглядом. Сейчас же в ночном воздухе разлилась долгожданная тишина — Кристоф уснул, сладко причмокивая во сне. Одновременно с юным виконтом в объятья Морфея провалился и его отец, не отходивший от него сутки напролёт. Гайде сильно ослабла от родов, и он взял на себя все многочисленные заботы о ребёнке, не считая стирки пелёнок. Была бы воля графа, он бы сам кормил сына, но в силу определённых, природой заложенных обстоятельств, Монте-Кристо пришлось уступить эту привилегию матери. Тем более, что у него появились какие-то таинственные, опасные дела. Ежедневно к нему приходили странные люди разных сословий, о чем-то напряжённо докладывая, возможно, предупреждая. Порой забавно было наблюдать за графом, хмурящимся на слова очередного посыльного с агукающим малышом в руках. Гайде долго разглядывала вот так запросто уснувшего рядом с ней мужа. Он устал. Взлохмаченные волосы, обрис тёмных кругов, окаймляющих глаза. Их видно и сквозь полумрак. Тяжёлое, глубокое дыхание, что касается ее распущенных волос. Он так близко, что можно вообразить, будто эта близость существует на самом деле. Будто можно погладить его по голове, скользнуть коленом по бедру и тихо прижаться, изо всех сил стараясь не разбудить внезапным приливом нежности. Очнулась Гайде уже тогда, когда разрыдалась на груди мужа от пронзительной тоски, сжавшись в маленький, несчастный комок. — Ты снова плачешь. Ну-ну, что такое? Ты разбудишь Кристофа, Гайде, ji i qetë! Его близость рождала странное чувство. Они давно не делили постель в прямом понимании этого слова. Да и когда они занимались любовью в последний раз? Утоляя жажду души, но не плоти? Уже и не вспомнить. Но сейчас хочется простой, сентиментальной нежности, которую он так не любит. Ему сложно приласкать ее, сложно понять, почему она часто плачет. Хорошо, что он ничего не знает об этих письмах. Возможно, им ещё удастся помириться. Возможно… — Гайде? Он принёс ей кофе. Она слабо улыбнулась, принимая чашку из его рук. Внезапно, призрачный мел его пальцев коснулся ее щеки, прорвавшись сквозь полумрак. — Я… — Я люблю тебя. Кажется, он говорил ей это и раньше. Да-да, когда она думала, что умрет от родовых схваток. В те туманные минуты это показалось издевательством, насмешкой над ее страданиями. Но теперь он целует ее мягко, искренне, совсем не подчиняя своей воле, и впервые за долгое время она не отдаётся в его власть, а отвечает, силясь вложить все чувства в свои нежные, увлажнившиеся губы. — Я твоя. Только твоя, Эдмон, как ты мог хоть на секунду усомниться в моей чистоте? Разве же я так боролась за свою честь, чтобы растерять ее, изменяя единственному мужу? Ее шёпот бурный, неспокойный, готовый в любой момент упасть до протяжного крика. Граф отворачивается, не выдерживая огненного взора дочери албанского владыки, и делает вид, будто вглядывается в спящее личико сына. — Прости меня, я должен был доверять тебе. Невозможно сопротивляться распирающему изнутри ощущению нежного единства, и Гайде оставляет лёгкий, упругий поцелуй на изгибе высокомерной брови, оглаживая мужа по густым, отросшим волосам. Длина прядей напоминает ей о том, как каждый раз приходилось упрашивать его обрезать их хоть немного. Он всегда безропотно доверял эту процедуру только ей, тогда ещё его дочери. Интересно, почему… — Почему я с таким трудом позволяю касаться своих волос? Ты думаешь об этом, но не находишь ответа на этот и ещё множество других вопросов. Почему я не позволяю солнцу касаться своей кожи? Почему никогда не заботился о том, чтобы предостеречь нас от нежелательного родительства? Тебе ведь интересно, правда, любовь моя? — горячие губы неспешно обнимают сосок налившейся молоком груди, а хриплый, с надтреснутым смешком голос отдаётся вибрацией в самой утробе, в горле, путается в ресницах. Нет, лгать себе далее невозможно: она все ещё любит его. — Эдмон, перестань, это не для тебя, — щелчок по носу, как зарвавшемуся мальчишке, и вот смех рассеивает нехорошее напряжение, но он все равно быстро становится вновь серьёзным. И молча смотрит, ожидая ответа. — Я думала обо всем этом, но мне все равно. — Разве? А не пора ли нам лучше узнать друг друга? Что-то зловещее есть в этой улыбке, в этих словах. Во всем его облике. Раньше это будоражило, но не сейчас. Может, стоит все же растворить все несогласия в занятии любовью? Пусть бы даже была боль, она была бы очистительной, пожалуй… Он смеётся тихо и жутко. — Мы не успеем, любовь моя. Кристоф проснётся, а мне очень хочется сегодня перестать быть загадочным. Расхотелось, знаешь ли, прятать шрамы под чёрный бархат. — У тебя жар, Эдмон. Он и вправду говорит немного сбивчиво, а мраморно-бледный лоб оказывается горячим на ощупь. Она только и может, что поцеловать его, внутренне боясь самого худшего. — Ты не желаешь меня слушать? Нет? — Я слушаю. — Нет, не слушаешь! Ты не знаешь меня и не желаешь узнать! Все, что между нами происходит… Всё, что разводит нас…. Это всё лишь оттого, что я не знаю, как открыться тебе, как рассказать о своей тревоге, о трагедии всей моей жизни! — Но ты ведь часто рассказываешь… — Это всё не то! — от волнения его лоб покрывается испариной, он резко вскакивает с постели, пугая спящего сына, и тот заходится в безудержном плаче, — Это просто события, просто… — Прости, прости, прости, мой малыш, — прохладные руки отца, его любящий голос и грудь матери магическим образом успокаивают Кристофа. Эдмон пристально наблюдает, как Гайде кормит сына. Молча. Затем роняет ледяное: — Как ты смеешь не любить своё дитя? — Как ты смеешь говорить мне такое?! — Я вижу, что он тебе в тягость. — Да, в тягость! Ты не представляешь, какую боль я испытываю каждый раз, когда он припадает к моей груди! Какую муку я терплю, ощущая как заживает мое лоно. Но самое отвратительное, что я перестала быть любимой, осталась лишь желанной! — Тише, тише, он снова начинает плакать… — Так что ж? Он плачет с утра и до самого вечера, и ты носишься с ним, хоть его плач естественен, а когда плакала я? Ты помнишь, как я рыдала у тебя в ногах, покинутая, одинокая, всеми позабытая? Почему ты не ласкал меня тогда так же нежно, как баюкаешь сейчас своего сына? Кристоф задыхается от плача, извиваясь в руках родителей, как бы они не пытались его успокоить. Он плачет отчаянно, жалобно, ощущая разлад в каждой ноте голоса самых дорогих ему людей. — Я думал, тебя ласкают другие руки. — Какие же? В глубине души она знала, что ему известно абсолютно все. Знала и боялась признаться себе в этом. — Руки гораздо важнее и значительнее, моих. — Для меня нет рук, важнее твоих. Кто солгал тебе, что ты не сможешь иметь детей? Кто оттолкнул нас друг от друга? — Всего лишь доктор. Но ты сама знаешь, что вовсе не он причина нашей холодности. — В таком случае, мы оба виноваты. — Это так. За Кристофом заходит нянька, и он недовольно сопит в ее руках, постепенно засыпая вновь. Эдмон последний раз улыбается сыну и возвращается на супружеское ложе, чтобы устало откинуться на колени Гайде. Она отстранённо перебирает тонкими пальцами завитки, уставившись на дрожащую от ветра занавесь. — Спустя несколько дней после того, как я устроился работать на «Юную Амелию» со мной стало происходить нечто странное. У меня всегда были густые, объёмные волосы, но проснувшись однажды утром, я обнаружил, что внушительная их часть осталась на мешковине, на которой я спал. Гайде вздрогнула, переводя взгляд на свернувшегося у ее колен мужа. — Так и повелось. Волосы оставались у меня в руках, на одежде. Казалось, даже ветер мог лишить меня их остатков. Ногти обламывались в кровь, не успевая отрастать, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Любое, даже самое невинное приветствие солнца оставляло на мне свои красные, болезненные следы. Я никогда не задумывался о том, как выгляжу, избалованный хорошими внешними данными, что достались мне от слияния родительских черт. Я никогда не… Не представлял, как живут те, кто хоть в чем-то уступает мне. У этого банкира, Данглара, ты помнишь его? У него была проплешина на самой макушке размером с яйцо, сколько я его помню. А ещё имелся некрасивый, грубый нос, но совершенно не было подбородка. Я очень быстро оказался на его месте. — Любовь моя, ты никак не мог оказаться на его месте, мне трудно в это поверить. — Но это так. Гайде рефлекторно провела рукой по красивой, жёсткой линии челюсти мужа, боясь ощутить нечто бесформенное, как желе. Потом она дотронулась до его лица опять, на этот раз заставляя себе представить мужа страшным и дряхлым. Смогла бы она его любить? Без его великолепных смоляных волос, без жгучего блеска больших, страстных глаз? Требовать от себя ответа было тяжело и дико, и гречанка стиснула зубы, заставляя себя поверить в такую возможность. Вот, он стоит у окна, горбатый, возможно, очень низкий ростом, с сутулыми, слабыми плечами, с ниспадающими на них клоками грязных, едва живых волос. Новоиспечённая мать так ярко нарисовала себе этот отвратительный образ, и с такой силой воображения придала ему черты мужа, что когда привычно красивый граф навис над ней, задыхающейся от новой порции слез, она лишь разрыдалась ещё сильнее. — Гайде, Гайде… Как ты любишь все преувеличивать, любовь моя. Он успокаивал ее, целовал раскрасневшийся и мокрый от слез персик щёк, шепча все ласковые слова на которые не был раньше способен. Осознание того, как они дороги друг другу, как прекрасны в глазах друг друга, обострило их восприятие любви. Она задрожала, когда он принялся водить жаркими губами по шее, тут же касаясь распаленного места кончиком прохладного носа. Он красив, он умён, он силён, он любит ее, что за глупости она придумывает? Он купает ее в золоте, в своей ласке, чего ещё можно желать? Его поцелуи опускались все ниже, и она могла видеть сильную, широкую спину, красиво переходящую в обнаженные, упругие ягодицы. Ей захотелось вонзить в них ноготки, ощущая тяжесть тела мужа на себе. Эта постыдная, интимная картина вернула ей воспоминания об их любви, вернула жажду слияния. А он продолжал так нежно, так глубоко и неспешно целовать ее, как никогда до этого… Неожиданно для себя, Гайде всего раз протяжно застонала, ощущая как выкручивается каждая клеточка ее обласканного тела, устремляясь к неутомимым губам, затем закричала, уже обратно проваливаясь в перины подушек. Ответ внезапно пришёл ей сам собой. — Я любила бы тебя любым. Потому что даже тогда, когда я верила в то, что ты убил нашего сына, я продолжала тебя любить. А это страшнее любого внешнего уродства в глазах женщины. — Я любил тебя каждое мгновение. Даже тогда, когда мне хотелось умереть, слыша о твоей неверности. Ее обнимают, слегка прижимая к себе, оглаживая по ещё немного подрагивающему животу, плечам. Он тёплый, мягкий, ласковый. Безумно хочется спать, растворяясь в его нежности, в его сладком шепоте в самое ушко. — Я не могу ничего дать тебе взамен. — Молчи, разве же любовь — торг? Я буду любить тебя столько, сколько пожелаешь. И как пожелаешь. Гайде колеблется всего секунду, но дочь Востока, импульсивная и смелая, она поднимает на него просящий, внимательный взгляд. Неужели он и вправду?.. Она не верила в то, что происходит, но уверенное скольжение его губ и языка вниз, заставило вцепиться в простынь, умирая от удовольствия. Так он не знает, как рассказать ей о своей любви? Не знает, что она любит, как ей необходима ласка? Что ж, она его научит! — Медленнее, Эдмон… Он подчинился, накрывая ладонью чувствительную, налившуюся грудь. — Нежнее… Я люблю, когда ты трогателен и заботлив. Хотя бы иногда. И вновь так хорошо, что она не выдерживает, погружая руки в густоту его змеящихся прядей. — Быстрее… Выше… Ах! В какой-то момент она теряет контроль над собой, забывая обо всем на свете, и тянет его на себя. — Люби меня, скорей! Он раздумывает пару секунд, не совсем понимая, чего же хочет новоиспечённая мать. И лишь встретившись с ней наконец взглядом, он осознает в чем кроется ее желание. — Нет, я причиню тебе боль. — Как и всегда… На какое-то время они забываются в водовороте страсти, целуясь исступлённо, жадно. Он не даёт ей прижаться тесней, но она так горяча, так хороша в своей вновь вспыхнувшей любви, что он обессилено откидывается на подушки, с рычанием вцепившись зубами в простынь, но не позволяет ей коснуться себя до последнего. Каким-то чудом супругам удаётся сплести воедино два финальных вскрика, после чего все смолкает. В звенящей тишине ночи при каждом вдохе чувствуется пряный аромат их воскресшей любви. Гайде уже засыпает, когда видит проскользнувшую в соседнюю комнату гибкую фигуру мужа в одной лишь белой рубашке, едва достающей до середины бедра. Звонкий вскрик няни вызывает желание расхохотаться, но она способна лишь на улыбку. Она готова поклясться, что он покраснел до корней волос, смущаясь скорее своей глупости, нежели наготы. Обнажение никогда не было для него чем-то постыдным или неловким. Он раздевался при жене, слугах, матросах и иногда друзьях легко и непринуждённо, быстрыми отточенными движениями. Смена костюма никогда не занимала у графа больше двух минут максимум, если, конечно, не брать в расчёт дни, когда, будучи обнаженным, он не отвлекался на что-нибудь весёлое и сооблазнительное, привлекавшее его куда больше, чем предстоящая встреча с партнерами. Спустя пару минут Гайде ощутила чистую влагу полотенец, которыми ее заботливо обтирал муж. Она бы тоже не отказалась провести подобную очистительную процедуру для его рельефной груди и сильных бёдер, но сон принял ее в свои объятья почти моментально. — Господин, нам пора. Гайде вскочила, вся дрожа. Сердце забилось у самого горла. В комнате разливался тусклый, туманный рассвет, окрашивая все мертвенно-белым цветом. Их было трое. Она хотела позвать мужа, но не могла вдохнуть. Они заберут его, заберут навсегда! — Нет! Нет! — Все хорошо, — его нежные пальцы чуть дрожат, скользя по приоткрытым в немом крике губам, — Я возьму тебя с собой. Даже на тот свет. *ji i qetë — успокойся.