Грани любви

«Hell is paved with good intentions» «Ад вымощен благими делами» Антуан скучал. Распустив свои длинные волосы, сверкавшие снегом лунной ночью, первый помощник капитана, не торопясь, со свистом, потягивал молочный эрл грэй из точеного фарфорового блюдечка. Полуобнаженная тёмненькая девица у зеркала подправляла свой боевой раскрас, периодически скашивая глаза на отражение развалившегося в белом парчовом кресле изящного молодого человека. Захихикала, вспомнив, чем они занимались на любимом кресле графа в его рабочем кабинете. Что же, она могла теперь плюнуть в лицо этой албанской гордячке безо всякой зависти. — Белль. — М? — Сейчас придёт Том, выметайся, красотка. Не то он даст нам обоим жару. Белль капризно надула губы: — Так он же с Лили! — Да? Ну и черт с ним, со старым дураком! Все равно пошевеливайся, мы должны принять османского султана как подобает, как добродушные хозяева. — Мне для этого одеваться не нужно, ясно? — Вот ещё, в его гареме есть женщины куда привлекательнее тебя. — Чтоб ты сдох, — сквозь зубы процедила Белль, взглядом говоря: «Я люблю тебя». Впрочем, Антуан ответил ей тем же. Девушка проворно нырнула в заранее приготовленные шёлка, цветом нежной фуксии обрамившие ее черноволосую головку. Все вокруг находили Белль очень похожей на графиню Монте-Кристо, и она скрепя сердце соглашалась с этим. Гайде ей не нравилась. Она считала ее слишком, до неприличия чувственной. Своё прозвище Белль получила при весьма странном стечении обстоятельств. Капитан роскошной яхты заприметил семнадцатилетнюю дочь сапожника на пристани и, проходя мимо со своей свитой, приласкал ее румяную щечку, назвав «красавицей». Он был очень хорош собой, с залихватским сверканием бриллиантовой серьги из-под каскада чёрных волос. Весь день город наблюдал, как этот господин со своими друзьями разбрасывается деньгами, драгоценностями и выпивкой. Мария следила за ним, оглушенная этим красиво и аппетитно поданным богатством. Не прошло и пары часов, как его любовницей стала одна из таких же приезжих баронесс, прекрасная вдова одного некогда очень уважаемого человека. Наблюдая за ними, выходящими из гостиницы рука об руку, Мария совершенно потеряла голову. Баронесса была усыпана бриллиантами, как южное небо звёздами в ночи. Ее тяжело вздымавшаяся грудь и очаровательно алевшие щеки выдавали всю порочную сладость прошедшего свидания. Он был покровительственно спокоен, как и на пристани. Потом они катались по городу, потом обедали в самом дорогом ресторане города, потом вновь уединились, но уже в ее номерах. Этой же ночью Мария, с безудержно колотящимся сердцем, вышла на темную, хохочущую улицу города, переодевшись проституткой. Когда же увидела его, подходящего к снятой накануне гостинице, стрелой метнулась наперерез, отчаянно, в последние секунды осознавая, как легко невинную девушку отличить от развратной жрицы любви. Тем более, что холёный господин отлично ее запомнил. Теряющая опору девушка льнула к удивлённому мужчине, попеременно играя дерзкую уличную распутницу и тут же забывая о своей роли, умоляя сделать ее своей любовницей. Мельтешащие мысли об этих деньгах и сияющих посеребренных вилках, о его сильных, властных руках путали и без того помутившееся сознание никогда не знавшей ни мужчин, ни достойной, безбедной жизни Марии. Но капитан проводил пунцовую от стыда девушку домой, бросив напоследок: «Твоя жизнь — лучше моей, красавица. Но если захочешь моей, то это твой выбор». Вскоре Мария догнала его вновь у гостиницы. Все эти дни она думала только о том, как прекрасно быть богатой и любимой. В ее наивном, детском сознании плотская близость соотносилась с любовью через знак равенства. Иначе и быть не могло. Но он усмехнулся и предупредил: «Я скоро уезжаю. Один». Округлив глаза, она отступила в этот вечер. Как же так? Разве так бывает? Сомнения перемежались с ходящими слухами о его великолепии и благородстве, о деликатном и искусном обращении с женщинами. Собственная нищета на фоне происходящего в городе ажиотажа доводила завистливую и тщеславную Марию до исступления. В третий и последний раз она просто явилась в его номера. Белль четко помнила, как он сидел с бокалом шампанского на постели, издевательски, омерзительно выгнув бровь. Четко помнила задумчивую и глубокую фразу, значение которой поняла много позже: — Чему быть, тому не миновать. Да, Белль? Потом повелительно взмахнул рукой с шампанским: — Раздевайся. Сама. И она разделась, дрожа от стыда, глотая жгучие слёзы, но не собираясь сдаваться. Ее природная пластика и красивое тело не могли оставить равнодушными, несмотря на истерические всхлипы обладательницы. Едва панталоны упали на ковёр, он укоризненно покачал головой: — Какая же ты бесстыжая, Мария. Она хотела рассказать ему, как тяжело и трудно штопать своё хиленькое платье в четвёртый раз на груди, когда оно уже перестаёт сходиться. Как больно ходить по мостовой в стоптанных башмаках. Как хочется искренней, чистой любви… Но любви Мария не узнала. Он еще попытался вызвать в ней нестерпимое чувство стыда, поманив к себе на колени. Но она была уже вся — стрела, вектор, пуля. И не помня, как красиво и кокетливо присесть на колени к мужчине, она, поражаясь собственному позыву, оседлала его, раздвинув белые невинные ноги. Они виделись ещё несколько раз, ибо Мария была действительно хороша. Импульсивная и непокорная, взрывная и упрямая, она на какое-то время завладела вниманием своего любовника. Но влюбить в себя по-настоящему Мария не умела, да и не хотела на тот момент. Он щедро расплатился с ней за все ночи любви, что она ему подарила. И, что стало для неё потрясением, увёз из города, где все жители чуть ли не плевали ей в лицо, и поселил в небольшом, уютном местечке. Проводив его, Мария пропала. Она рыдала так горько и долго, как только могла, неистово катаясь по полу в лихорадочном бреду. Едва он приезжал проведать ее, она бросалась ему в ноги, умоляя взять ее с собой, клянясь в любви. Белль и правда верила в то, что любит его. Но он не верил. Или не хотел верить? Пожалуй, не нужда, а воспоминание об их ночах и толкнуло Белль встать на улице, ожидая не клиентов даже, а тех, кто смог бы приласкать ее так же чудесно, как тот богатый капитан. И заставить забыть о нем, вырвать из груди эту ноющую, тупую боль, которая сверлила ее каждый день. Кто-то сказал ей, что нельзя полюбить мужчину без сравнения. Что же, когда ей уже было с чем сравнить, все чувства расползлись комьями грязного пота и семени по раздавшимся бёдрам. И когда она, подруга всех матросов Средиземного моря, узнала в главаре контрабандистов своего спасителя и палача — было слишком поздно. Она ненавидела его. Ненавидела и ту, что неотделимо опиралась о его руку. Ненавидела и сквозь дрожащие на ресницах слезы видела, как сильно эта счастливица похожа на неё. И как уродлива, как невыносима судьба. Боже милостивый, почему он не полюбил Марию? Ну почему? Тогда она стояла под руку с Антуаном, больше уже не отдаваясь никому, кроме него. Ну, так считал он. Он купил ее целиком, навсегда, запретив даже думать о других мужчинах. Но как? Антуан не бывал с ней месяцами, и она тайно утешалась в руках его команды. Она стояла под руку с Антуаном. Антуан представил ее, назвав — Белль. Белль. Bellezza. Мария видела вспыхнувшие щеки самоуверенного графа, видела его опущенную голову и закушенную губу, которую неистово целовала когда-то. О, как она упивалась этим кратким мигом раскаяния! — Белль, господин граф, я Белль! И она расхохоталась, испугав его прелестную спутницу, испугав Антуана и всех вокруг. — Не хотите ли меня, ваше сиятельство? Для вас я сделаю скидку! И смеялась, смеялась, уже не сдерживая слез. Антуан побледнел как смерть и попытался ее увести, а эта чувствительная дурында уже почти плакала, вцепившись в плечи своего мужа: — Это ты виноват? Она твоя бывшая любовница, да? Любовница? Антуану пришлось насильно тащить Белль, чтобы эта сцена не приобрела излишних драматических штрихов. Гречанка сочувствовала ей и жалела, как безутешно утерянной душе, как загубленной жизни. Да как она смела? Разве же она сама не раздвигает перед ним ноги, разве же он так же не бросит ее на произвол судьбы? И мимолетное, тоскливое осознание: не бросит. Так успокаивает, целует, гладит по щекам… И Мария рванулась, всего раз! Алый, неопасный надрез остался на нежном плечике этой чувствительной нюни … — Мерзавка, да что ты о себе возомнила? Думаешь, у тебя там, под платьем, что-то особенное? Ничуть, там все так же, как и у меня! Я тоже когда-то была чиста и непорочна! Вот, спроси, у своего мужа, спроси! И снова расхохоталась, повиснув в руках удерживающих ее матросов. Все свидетели этой сцены онемели, застыли, съежились. Люди графа подтащили уже перепуганную насмерть Белль к ужасающе спокойному предводителю. И эта мерзкая девчонка загородила ее собой, уверяя его, держа его руки в своих: — Это ничего, дорогой, ничего. Посмотри, ничего не осталось почти, видишь? Любовь моя, идём, идём, прошу тебя! Но он отстранил ее, и ударил Белль со всей силы по залитому слезами лицу, не сдерживая тяжелой руки. Он бы ударил ещё раз. И ещё, и ещё, и ещё, пока это бессовестное, наглое лицо не превратилось бы в кровавое месиво, но эта закричала, умоляя о пощаде. Умоляя о той, что пыталась ее убить. Она прижалась сбоку к его сильной руке своим круглым личиком, прося остановиться во имя их любви. И он покорился. Он распахнул плащ, она юркнула под его руку, словно там ей было и место, одарив Белль каким-то слезливым, сочувствующим взглядом. С тех самых пор Мария каждый день подначивала своего возлюбленного на мятеж. Не проходило и дня, когда бы она не расписывала ему чудесную жизнь главаря контрабандистов. Она строила планы, проигрывала все возможные варианты с такой изобретательностью, на какую способны только оскорбленные женщины. Наконец, план созрел. Мария улыбнулась своему очаровательному отражению в зеркале, оправляя складки дорогого платья. Что же, очень жаль маленького виконта, ведь он останется сиротой. А уж она позаботится о том, чтобы это точно произошло. Антуан сзади мягко обнял ее. И этот! Мужеложец, сластолюбец, а не умеет так, как тот… — Чего тебе, Антуан? — Ты готова? Султан высаживается в бухте. — Да, готова. Совершенно ко всему.