Грани любви

Довольно долго никому не удавалось успокоиться. Максимилиан пребывал в подобии прострации, Бертуччо бездумно раскачивался, схватившись за голову, Джакопо пытался что-то объяснить Валентине на ломаном французском, но все время срывался, разражаясь цветастой итальянской бранью. В чувство всех привёл Али. Он с рычанием сорвал со стены часы и бросил их об пол прямо посередине комнаты. Когда все притихли, глядя на огромного нубийца, тот ткнул сильным пальцем в окно, на дорогу, и стремительно вышел из комнаты. — Мы зря теряем время, — шепотом перевела Валентина. — Расскажи им, Джо, они смогут нам помочь. — Когда-то давно у нас был другой главарь, — замогильным сиплым голосом вдруг начал Бертуччо, не глядя ни на кого — Я его никогда не видел, он был чем-то вроде ходячего мифа, но его все же слушались, когда он удосуживался как-то регулировать жизнь контрабандистов. Он передавал приказания через парочку приближенных. Все знали, что он уже стар и дряхл, но никому не было дела до того, кто же займёт его место, потому что никто и представить себе не мог, как же взять в кулак целую прорву морских дьяволов со всего средиземноморского побережья. Да и к тому же, люди всегда жаждут быть сами по себе, а, оказываясь на свободе, остро чувствуют свою беспомощность и тычутся всюду, как котята без матери. И вот… Джакопо, про это лучше знаешь ты. В конце концов, на твоих руках граф сделал первый вдох свободной жизни. — Про самое начало рассказать? Извольте, если не утомлю, — юноша проворно поднялся на ноги и встал, засунув руки в карманы. Его невысокую худую фигуру чуть повело, будто при качке, — Ну он, конечно, здоров был притворяться. Вы только Эдмону не рассказывайте, его это здорово заденет, но меня коробило от него первое время. Считал себя выше всех и будто бы снисходил до лишнего взгляда в нашу сторону. Но если смотрел, то иной раз каааак посмотрит! В штаны наложить недолго было. Простите, мадам. Не скажу, что он постоянно был сам себе на уме, нет. Иногда даже иронично и смешно шутил, умел поднять настроение. А уж когда выпьет, порой выкидывал такое! Зато по ночам спал плохо, ему все хотелось посидеть в одиночестве, а днём, сами понимаете, на корабле такой возможности совсем нет. Всем хотелось с ним сойтись ближе, казалось, что он очень интересный и приятный собеседник, но он держался так, может быть, и не нарочно, а просто ему и говорить с нами было не о чем. Убив первого человека, долго не мог прийти в себя, по ночам лихорадило. Капитан успокаивал, как мог, но потом случилась дикая, для вас так точно, история. Зачастую таможенники ещё и хуже бывают, чем самые отъявленные мерзавцы на палубах. Контрабандистам приходится с ними договариваться, оставлять проценты. И есть… простите, был один такой глава таможенного пункта, старый извращенец, больной на голову. Поговаривали, что можно было бесплатно целый год грузы перевозить, если доставить ему хорошенького юнгу в пользование. Мы ему обычно поболе платили и без всяких там, мы ж не звери. А тут Эдмон появился, намозолил глаза, весь такой… не такой, как все. И раз нас застали врасплох на суше, всех взяли на мушку, и за освобождение поставили условие — пока мы будем разгружаться, он уединиться с нашим помощником капитана. Капитан наш: «Если нет?», а в ответ: «Ну нет, так будет стрельба!». Эдмон молча ушёл с ним, а я на груз смотрю и понимаю, что тут работы часа на два. Но что поделать? Надрывались мы, конечно, из последних сил, время как песок сквозь пальцы. Капитану было особенно тошнотно, он ругался, ругался без конца. Выгрузились за час. Адский, потный, алый час! Капитан понёсся в будку смотровую со всех ног. Положа руку на сердце скажу, что до сих пор не знаю, дошло ли там дело до позорного конца. Помню только стрельбу и крики. Таможенника капитан пристрелил на месте, а Эдмон вышел весь белее своей залитой кровью рубахи, с ярко-алыми пятнами на обнаженной шее, с кое-как накинутым капитанским плащом и высоко поднятой головой. Черт знает почему, но мы спокойно отчалили в тот раз. Ну и потом Эдмон стал убивать таможенников с каким-то остервенением. Если порт нужно было «взять» — мы всегда посылали сначала его, а уж там и подчищать ничего не оставалось. Был случай, когда его схватили… Подождите, это важно! Так вот, был случай, когда эти дьяволы в погонах устроили засаду, но мы-то откуда знаем? Заказ крупный, Эдмона послали в разведку, как всегда. И тишина. У меня что-то екнуло, дай, думаю, капитана уговорю, и следом спущусь на берег. Капитану-то нашему башню снесло, когда мы первую выручку с Эдмоном в команде подсчитали, будь здоров. Ну так и он заволновался, но меня одного не отпустил. Пока мы спорили, услышали условный сигнал. «Смотри, Джек, — капитан мне, — Значит, все хорошо прошло». Ага, как бы не так! Я в жизни потом не видел столько крови, прямо как в самых страшных кошмарах! И Эдмон — злющий черт, тоже красным сплюнул, но провёл нас прямо на пункт таможенной слежки, по дороге в упор, не моргнув глазом, пристрелив еще одного. Мы тогда все добро таможенников утащили. Потом оказалось, что они его к стулу привязали и давай пытать, мол, сдай всех своих. Ага, как бы не так! Чего-то там один отвлёкся, да и получил головой в челюсть! А дальше уже Эдмона было не остановить. Ну вы знаете, наверное, как на него находит… Десять убитых, господин Моррель! И один со свернутой шеей, трое с ножевыми, парочка висела на железных столбцах брюхом. Голыми руками, понимаете? Перестрелял и перерезал всех, как куриц! Волосы у него были в крови, как сейчас помню. Зато потом его знали уже все, а таможенники боялись страшно. Он стрелял в лоб, в упор, прямо на ходу, оторопь берет, когда вспоминаю. Ну и всё, и скоро познакомили его с атаманом. Я там не был, но говорят, что старик на Эдмона все оставил, да и помер скоро. Как-то так. — Впечатлены, Моррель? — все время, пока его друг рассказывал, Бертуччо вглядывался в переливающееся всеми цветами радуги лицо капитана спаги, — Вы думали, вероятно, что ваш друг никогда не пожелает испачкаться таким грубым насилием? — Да будет, капитан! Он животики вскроет и на кишках удушит! Такое было, правда… Пардон, сударыня, пардон. Хотите воды? — Нет, я не хочу воды! Максимилиан, какой кошмар! — Валентина вскочила, но тут же упала обратно в кресло, — Какой кошмар, Максимилиан! Ужас! Как это?.. Что за люди? Что за порядки? Кошмар! Боже, что?.. И Гайде с этим человеком… Отвратительно! Мы же цивилизованные люди, какие кишки? — Позвольте, а куда же кишки-то девать, мадам?.. — Джек, не дури! — Кишки, прости Господи, должны оставаться на своём законном месте, сударь! — Так, а ежели кому-то очень хочется, чтобы их ему выпустили? Нельзя отказывать в таких вещах! — Замолчите! — Уведите жену, — тихо попросил Бертуччо, сверля растерявшегося Морреля воспалённым взглядом. — Я сама уйду! Ты знал, что у него в свите шайка головорезов? Бедная, бедная наивная Гайде! Когда за возмущённой Валентиной закрылась дверь, Джакопо пожал плечами: — Мы говорили о таких вещах при нашей госпоже, ее ни разу не проняло. Она все знала… — То графиня Монте-Кристо, а то жена господина Морреля, Джек. И хватит уже об этом. Дальше расскажу я. Когда граф вытащил меня из тюрьмы, он был уже могущественным атаманом контрабандистов Средиземноморья. Как? Он заключил сделки с большинством портов, чтобы «его» подопечных пропускали без проблем, но за это все из его клана обязаны были его слушаться, ну и платили небольшую дань. Крохотную, если вдуматься, сколько золота зарабатывалось. Постепенно все, кто хотел денег и могущественного покровителя, оказывались в наших рядах. Я заведовал экономической стороной происходящего, и, должен сознаться, что граф превосходный дипломат, а я неплохой финансист. Мы почти втрое умножили его богатство в очень короткий срок, а сам граф стал популярен среди своих подданных, несмотря на жесткие порядки, которые установил. Он не позволял морякам отнимать хлеб друг друга, капитанам — насиловать юнг, бухгалтерам — обкрадывать капитанов. При нем на море стало спокойно, как в Раю. Как-то он услышал, что какой-то матрос упал с рей и сломал ногу, а его жена на сносях, и им впору помирать с голоду. Так что вы думаете?.. — Он дал им денег? — Верно. И такое бывало часто. — Но я все равно не понимаю, почему же тогда его увезли? И кто? — Я не знаю, кто именно это был, но знаю, зачем. Уже почти год двое мерзавцев распускали дикие слухи и всячески давали понять, что считают глупым платить кому-либо, что хотят свободы на морских просторах, и что графа должно «свергнуть». Смешно. Никто не обращал на них внимания, но его сиятельство были долго заняты в Париже, потом с графиней… ммм… много где. И власть стала ослабевать. Дошло до того, что этим двум остолопам удалось очернить самое имя атамана! К тому же, со временем, богатства его сиятельства стали мозолить всем глаза. Верные источники доложили мне, что графа ждёт долгая и мучительная смерть. Как расплата за доброту и справедливость! — Простите, — из тени внезапно вышла позабытая всеми нянька Кристофа, со спящим малышом на руках, — Хозяев забрали какие-то страшные турки, они говорили меж собой на турецком. Морреля резко осенило: — Это же Махмуд! Я прочитал в… — Вы не могли бы оставить нас, милейшая? Нянька покорно вышла, испугавшись тона управляющего. Бертуччо запер за ней тяжёлую дверь и так резко подошёл к Моррелю, что тот вжался в кресло. — Что вы прочли?! — Граф считает, что Гайде изменяла ему с османским султаном, в гареме которого жила раньше. Там какая-то мутная история с письмами и послом… Якобы между турком и Гайде была переписка, а его посол отдал эти письма графу. В них султан признаётся графине в любви. — Дело обстоит ещё хуже, если это так. Наш враг — сам падишах! И как я не догадался, ни у одного моряка не хватило бы наглости заявиться сюда. — Граф знал обо всем? Почему ничего не предпринял? Почему не рассказал, не попросил помочь? — А что можно было сделать? Если все подданые обозлились против него, то тут уж ничего не попишешь. Кто бы смог противостоять мстительным корсиканцам, горячим итальянцам, скорым на расправу испанцам, кубинцам, мальтийцам? Рано или поздно они все равно нашли бы его. Но я уговаривал его сиятельство уехать, скрыться. Куда-нибудь вглубь материков, туда, где нет моря. «Мой сын не будет жить в постоянном страхе, — ответил он мне, — Я лучше умру, чем буду скрываться, чем расстанусь с морем!» Гордый, глупый господин! Видит Бог, я сделал все, что мог! — Бертуччо, прошу, мне нужно ваше спокойствие, совершенно бесполезно плакать! Но лицо корсиканца смялось, он поднёс руку ко лбу: — Они беспощадные черти! Я видел, как казнят на море. Скажите мне, господин Моррель, куда податься? Как спасти его? Как? Он бы спас нас всех, но за себя не заступиться, никогда не заступиться, не станет оправдываться! — Давайте вернёмся к фактам. Довольно с меня истерик, коих я наслушался всласть за последний месяц. В чем Эдмона обвиняют? — Ни в чем особенно, это похоже на обычный государственный переворот, где собаки лают на хозяев и обвиняют их в том, что те едят вкусную пищу лишь потому, что умеют готовить. Остолопая толпа безлика, она не в силах раскрыть рта и вымолвить что-то определённое. Моррель прикрыл глаза и с силой нажал на веки. Этот кошмар не имеет даже смысла. — Вы знаете хотя бы людей, которые затеяли все это? — Антуан Дюппе и Томас Генри Бофорт. Имена вам ничего не скажут, я попробую ответить полнее. Они давние любовники. Томас почти втрое старше, он сын Генри Чарльза Сомерсета, шестого герцога Бофорта. Разумеется, внебрачный. Ещё в юности он слыл страшным развратником, за что отец часто грозился лишить его наследства, и это всё же случилось после того, как Томас привёл к герцогу за руку Антуана, совсем ещё мальчишку лет четырнадцати, и заявил, что собирается жить с ним. Дюппе, насколько я помню, сын какого-то матроса и кухарки. Но герцог не оценил порыв влюблённого сына и выгнал его, одарив, правда, напоследок суммой, которой хватило на постройку двух неплохих кораблей, позже спущенных в Средиземное море. Так герцог и простолюдин сравнялись, став капитанами двух кораблей «Орион» и «Рафаэль». — Но какого черта этим людям понадобился граф? Моррель опять ничего не понимал. Столько безумия творится вокруг, пока он тихо живет в своём маленьком, уютном мирке. Как же хочется домой, в Париж! Там нет никаких сделок с дьяволами, выпотрошенных людей и узаконенных насильников. Наверное… — Думаю, они хотят власти. — Может ли статься, что падишах действует отдельно? — Пока не знаю… — Махмуд уехал из столицы, эти двое тоже пропали из нашего поля зрения, — вставил Джакопо, — Случайность? — Куда графа повезли? — Куда угодно! В море. — Это тупик, Бертуччо, — Максимилиан встал, ноги сами собой принялись напряжённо вышагивать, — Если нет возможности понять, где происходит все действие… Кстати, а как казнят на море? Джакопо переглянулся с корсиканцем. Оба молчали, уступая друг другу такой непростой рассказ. — Ну, бывает по-разному, — медленно начал юный капитан, пристально глядя на мрачнеющего все сильнее Бертуччо, — Могут повесить. На реях, например. Могут пустить по трапу в открытое море. Засечь… и… — И все, что угодно, — раздраженно оборвал Бертуччо, не позволив отчего-то покрасневшему Джеку договорить, — Какая, в сущности, разница? Главное, сначала будет суд… Подождите… Ну конечно! — Что? — Они отправились на Монте-Кристо. Где же ещё вершить суд над графом Монте-Кристо, как не на Монте-Кристо? Там удобнее всего собраться представителям отдельных банд. — Далеко они уехали? Может, попробовать их настигнуть? Моряки синхронно сделали отрицательный жест. — Бестолку, они могут быть уже в море. Да и что мы станем делать? Сражаться с паликарами? Это набросит ещё большую тень на графа. — Никто не хочет пойти и осмотреть спальню их сиятельств? — Джакопо резко спрыгнул с ручки кресла, на которое забрался не так давно, — Может, Эдмон оставил нам сообщение? До этого момента Моррель не ощущал ничего, только панику. Но вид развороченной, вывернутой наизнанку, измученной комнаты, дышащей свежестью и холодом покинутого горя, вызвал у него острый приступ боли, грудь сжало в тисках. Теперь, глядя вмиг увлажнившимися глазами на все это, он понял состояние так любившего своего хозяина Бертуччо. Занавески безжизненно колыхались, безучастно касаясь ощерившейся разбросанным бельём постели. С ковра кричало пятно крови, тумбочка уныло лежала на боку, исторгнув во все стороны благоухающее содержимое. Изящный балдахин над ложем висел, изорванный в клочья. Вероятно, им же связали избитого графа, пока напуганная до судорог Гайде металась по комнате, пытаясь собрать что-то в дорогу… Ее красивое до бесстыдства белье с таким явным вызовом было разбросано по огромной кровати, что Моррель невольно протянул руку, погружая её в соблазнительное хитросплетение шелка, бархата и кружев. Он все перебирал и перебирал пеньюары, лифы, сорочки, панталоны, чулки, просто какие-то непонятные, сшитые между собой ужасающе незначительные куски ткани, и не мог отделаться от желания заплакать. От своей беспомощности, от невозможности когда-либо так повлиять на свою жену, чтобы в её гардеробе появились подобные вещи… при виде которых по коже пробегает жаркий мороз, а губы сами тянутся за удовольствием… Раз за разом, раз за разом… Внезапно Моррель вскрикнул, уколовшись. Под грудой одежды лежало, притаившись, крупное гобеленовое шитьё, с воткнутой в распятое на пяльцах полотно иглой. На белом холсте кровью было выведено: Вампа Остров Срочно Махмуд заодно с Разузнайте про Белль Люблю *** Махмуд помнил слишком много деталей. Всё в её облике лгало ему. Губы сочные, словно надлом гранатового плода. Жадные, влюблённые губы, мнимо целомудренные. Обманывающие, скрывающие свою греховную природу. Волосы собирались в высокую, строгую причёску, по-гречески лаконичную, но совершенную формой. Зачем? Чтобы рассыпаться страстной волной по мрамору плеч? Чтобы натянуться хлыстом в нервных, деспотических руках? Прелестные, совершенно невинные колечки завитков, а как пошло, должно быть, они зачесываются о подушку под аккомпанемент судорожных стонов. Но чаще всего он видел ее глаза. Округлые, всегда чуть грустные, подернутые влажным, сияющим дымком в самой глубине. Они были так чисты и бездонны, они порабощали сознание, медленно погружая его в напоенную солнцем толщу океанических вод. Когда албанка смотрела на мужа, ее глаза становились совсем пусты от ее скучной, рабской влюблённости. Видел ли Монте-Кристо хоть раз ее огненную непокорность? Махмуду видеть доводилось. Какой капризной, яростной была дочь Али, когда только попала в султанский дворец! Первые несколько лет с ней совсем не было сладу. Она-то озлобленно бросалась отстаивать свою гордость, то покорно забивалась в самый темный уголок гарема, вяло проливая слезы. С годами характер выплавился в спокойный, мудрый сосуд из мягкой, но легко возбудимой материи. Потрясенный Махмуд не раз становился свидетелем того, как улыбка графини быстро переходила в раскатистый смех, трогательная ласка — в безудержную страсть, а рабская покорность — в ураган несогласия. У султана было столько женщин, что ему сложно было не заметить, какого рода дрожь пробегает по телу опьяненной бокалом вина юной женщины в присутствии мужа. Она изменилась от одной капли любви, как безобидная химическая смесь в одночасье становится беспощадной кислотой. На первый взгляд супруги были абсолютно счастливы. Но опыт подсказывал Махмуду, что эта полыхающая лихорадка любви очень быстро покончит с доверчиво отдавшейся в ее власть неопытной Гайде. Их единение было слишком жадным, эмоции уносили шквальным ветром. Граф, по-началу занырнувший с головой, в какой-то момент попытался исправить, выровнять происходящее, но водоворот закружил их с сюрреалистической быстротой. Ссоры, ревность, страсть, влияние и богатство горячили, не давали сосредоточиться, не позволяли подарить чувствам баланс, и этот вихрь сдирал кожу заживо, сжигал нутро до тла. Что с ней сделала эта любовь… Иссушила, как родник, выпила до последней капли все слёзы, всю кипучую, воинственную кровь рода Тебелин. И все ради кого? Ради этого нервного, высокомерного графа, красивого какой-то мертвенной, сатанинской красотой. С тяжелым, властным взглядом и длинными, вкрадчивыми пальцами. Разве же могла тонкая и чуткая душа полюбить такого напыщенного рокового красавца? Вздор! Нет, Махмуд был слишком рассудителен, чтобы отказать графу во всех достоинствах. Он часто встречал его, иногда случайно, иногда мимоходом, порой им удавалось переброситься парой фраз, и не мог не отметить благородство царственной осанки и умение держать себя в обществе. Загадочную темень спокойных, хищных глаз, молниеносно меняющих выражение. Его было за что полюбить, бесспорно. Но всеми восхваляемые храбрость и ум так извращались в этом человеке, по мнению Махмуда, как извращалась его красота, в зависимости от направления света и настроения самого обладателя. Временами во взгляде вспыхивал алый отсвет, и тогда султану виделось, что граф вот-вот оскалит клыки, зарычит и бросится к горлу, чтобы безжалостно перегрызть. То вальяжный и бесстрастный, то эмоциональный и напряженный до истерики, непостоянный и хитрый, как море, граф вызывал у османского правителя отвращение и жуть. К тому моменту, как между графом и Гайде вспыхнула, ярче искры, первая серьезная ссора, Махмуд уже был влюблен, хоть и не подозревал себя в таком преступлении. Он присматривался к дочери Али, отслеживая любой грустный взмах ресниц. И он же первый понял, когда танец любви стал пляской смерти. На одном из приемов всемогущий султан потерял самообладание и накинулся на неё, как безумец. Гладкая, податливая кожа под ладонями, горячая, юная. Он целовал ее всюду, куда мог дотянуться. Ее жалкое сопротивление только распалило его, пробудило инстинкт охотника. Никто в гареме не смел отталкивать Махмуда, а она билась, как птица в клетке, отчаянно и зло заливаясь слезами. Ему хватило сил сдержаться и оставить ее. Он разрешил себе злорадно усмехнуться, предвкушая сцену ревности, когда гордый Монте-Кристо увидит следы его жадных пальцев везде, везде, везде… этим же вечером Махмуд с ужасающей ясностью осознал, что граф накажет жену за его несдержанность. Почему-то сцена жестокого насилия рисовалось живее, чем сцена идиллического единения… С этого момента в душе султана вспыхнула лютая ненависть. И все же какой сладостью было заставить гордого Монте-Кристо трепетать, бояться измены, ревновать, терять голову! Как, должно быть, горько мужчине сомневаться в своей мужественности! Махмуд принялся писать ей, умоляя о встрече, боясь за ее здоровье. Порой она выходила к нему, порой — нет. Не было заметно следов физической расправы, но этот мерзавец умудрялся доводить жену до нервного истощения другими способами. Ее глаза все чаще сияли от недавних слез, лицо побледнело и осунулось. Она перестала танцевать, часто приходила на пару минут, из вежливости к хозяевам. Потом они с мужем вовсе перестали появляться в обществе. «Графиня ждёт ребёнка, мой повелитель». Услышав это, Махмуд осознал, что готов на все. Так часто бывает, сложно поверить, пока кто-то любезно не щёлкнет сухими пальцами перед носом, озаряя осознанием. Да, они все это время были близки. По-настоящему близки: занимались любовью, любовались на закат, думая об одном и том же. Планировали завести детей! Но почему именно сейчас, когда они так отдалились друг от друга? Почему сейчас, когда он бьет её, когда не проходит и дня, чтобы она не плакала, сломленная градом унижений? Султан изнывал от безысходности, задыхался в своём роскошном дворце. Где этот вампир держит ее? В подвале? Почему они совсем перестали выходить в свет, принимать гостей? Что, если он убьёт ее, когда она родит наследника, а себе найдёт новую юную жертву? Махмуд боялся одной мысли, как жестоко с беззащитной молодой женщиной обращается этот маниакально спокойный человек, возомнивший себя Пантократором. Разве может гладить рука, держащая плеть возмездия? Разве сможет он простить ей фатальную привязанность, молодость и глупое кокетство? — Нас много больше, чем вы видите здесь, повелитель. Даже самые верные соратники графа не смогут отрицать потерю его господства, ибо большинство с нами и за нас. И тогда Антуану и Томасу, наконец, удалось достучаться до падишаха. Султан искренне был чужд таким мелким и глупым авантюрам, но его подданым нужно было торговать. Желательно, без налога. А ещё ему самому была нужна юная графиня, ее светлая улыбка. Ее доброе, сильное сердце, затянутое в тиски мученической любви. Конечно, он видел все изъяны этого дикого плана по свержению графа с пьедестала контрабандистского клана, где ставка делалась на внезапность, интриги и слухи. Много времени ушло на переговоры с моряками из разных стран. Так ли сильно ослабло влияние главаря? Нет же, графа если не чтят, то помнят, обсуждают, призывают, обсасывая куриные кости по кабакам и тавернам. Но двое рьяных капитанов времени зря не теряли. Они нашли и выкрали врача, поставившего в путешествии графу этот страшный диагноз. Они каждый день точили ножки его трона длинными языками, распуская грязные сплетни, рассказывая мерзкие истории и подбивая воинственное морское племя на мятеж. Любовница одного из них, Белль, смешала самое существо графа с грязью, всем подряд повествуя множество опошленных подробностей их связи. Она же подала все так, словно это он толкнул ее на путь блудницы, обесчестив. Возвышенный и несокрушимый облик хозяина острова очень быстро поблек, а затем и вовсе растёкся застывшим жиром по грязной тарелке. Восстановиться в глазах этих беспощадных людей будет трудно. Но это возможно! — Мы готовы к обсуждению, ваше… высочество. Что ж, он заставит коршуна выронить добычу из своих цепких когтей!