Грани любви

Временами удавалось не думать. Ненадолго, лишь когда сознание бессильно проваливалось в бездну, устав бороться с изнемогающим телом. Ни одной здравой мысли не выходило, одна напряженная сумятица. Хаос, тошнотная качка и раздражающий, кромсающий слух смех. Кто-то там, за перегородкой каюты корабля, был счастлив. Чьё-то сердце билось ровно, уверенно. А чьё-то едва-едва различимо, будто уже смирившись с тем, что биться ему осталось недолго. Первые пару дней пути Гайде через каждые полчаса прислушивалась к току крови в худой, прозрачной кисти. Собственный пульс учащенно бился на кончиках зудящих пальцев, мешая сосредоточиться, но гречанка упрямо высчитывала слабые удары сердца мужа, успокаивая себя этим нехитрым действом. Страданий добавляла грудь, ноющая от приливов, пусть и не таких частых, молока. Мягкие губы любящего мужа можно было лишь погладить пальцами, вспоминая их сладкие до истомы прикосновения. Гайде скрывала до последнего, но Ченгиз все же заметил затруднения пленницы и решил проблему кардинально. Сколько бы несчастная молодая женщина не билась, крича и проливая слезы, паликары наглухо стянули полыхающую адским жаром грудь в широкую полосу марлевой ткани, обмотав повязку вокруг извивающегося в муках женского тела несколько раз. Они постарались так сильно, что красивая большая грудь гречанки выглядела совсем плоской. Гайде прорыдала весь день, сгорая со стыда, и несколько раз едва не потеряла сознание от тупых, нарывающих приступов боли. Ей было так плохо и одиноко, что она приучилась выговаривать все мужу еле слышимым шепотом. Она старалась быть сильной, старалась держаться, но видела, как смотрит на неё Ченгиз, помнила, с каким жаром он прикасался к ее коже, и боялась насилия, боялась, что низменное вожделение возьмёт верх над благоразумием. Она ни на шаг не отходила от постели, прячась от враждебной действительности под защитой Монте-Кристо, которого паликары остерегались и во сне. Но иногда Гайде чудилось, что Ченгиз вот-вот швырнёт ее на пол, как палубную тряпку, чтобы овладеть прямо у постели со спящим графом. Хотя Гайде прикладывала максимум усилий, пытаясь не обнажаться, но все же просила набирать себе ванну время от времени. Ченгиз с удовольствием наблюдал за процессом омовения, ему было тем слаще, чем сильнее смущалась пленница. Один раз наглый паликар позволил себе безумную вольность: не успела гречанка встать из металлического сосуда во весь рост спиной ко входу, как он бесцеремонно ворвался в каюту и резко прижал девушку к себе. Она побоялась кричать, смогла только всхлипнуть, чувствуя, как чужие пальцы сжимают шею, а желание прочно упирается в изгиб поясницы. — Соскучилась по мужской ласке? Ченгиз явно глумился, то грубо дергая вьющиеся пряди волос, то нежно их оглаживая, но Гайде молча терпела, удерживая слезы на ресницах. За любое неповиновение они побьют Эдмона. Только бы он не проснулся, только бы не увидел! — Ты воспитывалась в гареме султана? Она кивнула, холодея от вопроса. — Значит, ты узкая, как игольное ушко. Я хочу тебя попробовать. Ты же мне не откажешь? Ради своего мужа не откажешь. Нам ведь можно бить его сколько вздумается, знаешь? Наклонись. Гайде покорно облокотилась о кровать, на которой спал Монте-Кристо. Влажной кожей шеи и лица она чувствовала его дыхание, лохань с водой была совсем небольшого размера и стояла впритык к ножкам ложа. «Это ничего, любовь моя, ты никогда не узнаешь об этом. Все равно для тебя я навсегда останусь свежей и прекрасной, как дамасская роза…». — Верно, что вас учат ублажать мужчину, сидя на нем неподвижно? — Да. Ченгиз что-то восхищенно пробурчал про «везучих никчёмных мерзавцев» и, воровато оглянувшись, приспустил шаровары. Гайде закрыла глаза, стыдясь смотреть на мужа в такой момент. «Пусть все будет быстро, пусть быстро, пожалуйста, пусть бы только быстрее…». От неожиданности всего происходящего она не успела осознать, что же на самом деле произойдёт, и просто ждала. — Султан отрубит твою глупую голову, животное. Третий паликар, самый молчаливый из всех и незаметный настолько, что Гайде не знала его имени, спокойно обошёл застывших Ченгиза и его жертву. — Повелитель ничего не узнает! Убирайся, Карим! — А Аллах? — Аллах давно отвернулся от меня. — Если ты тронешь женщину повелителя, он возьмёт на себя труд повернуться, чтобы дать тебе пинка. Уйди, Ченгиз, я приберу здесь и введу порцию снотворного. Или ты хочешь, чтобы граф очнулся? Тогда ты предстанешь перед Аллахом гораздо быстрее, чем перед султаном. Ченгиз покосился на бледный алебастр лица Монте-Кристо с четким разлетом бровей, ресниц и скул, и, раздраженно запахнув штаны, вышел. — Оденьтесь, госпожа. Гайде поспешно завернулась в полотенце. Только тут на неё вдруг нахлынул ужас: в неё могло вторгнуться чужое, омерзительно пахнущее тело, оставить свой след, слиться с ее чистым, верным ароматом, которым она всегда делилась только с одним человеком… У самой двери Карим услышал плач, но не обернулся. *** Здоровье графа оставляло желать лучшего ещё во времена первого выкидыша жены, сейчас же, подтачиваемое сильными растворами, повергало в ужас. Он засыпал в бреду, обливаясь мученическим потом, цепляясь за руки чуть не плачущей от страха Гайде, сбивчиво что-то шепча ей, умоляя о чем-то. О пощаде, должно быть. Холодный блеск иглы гречанка видела каждый день утром и вечером. Он прошивал ярким, несущим стальную смерть ужасом ее тусклое существование. Жалость наемника и состояние мужа едва не толкнули ее прямо под ноги паликару, но она вовремя осознала, что все ещё остаётся для него знатной женщиной, не столько женой неверного графа, сколько дочерью паши. Гайде решила держаться кротко, но с достоинством. Она привычно вслушивалась в тихое дыхание мужа, когда услышала скрип. Принесли еду. Вздрогнув от решимости, она тихо произнесла на турецком: — Как я могу обращаться к тебе? Тишина. — Карим, госпожа. — Могу я задать тебе вопрос? — Слушаю, госпожа. — Мой муж, — она не смогла произнести имя, ибо голос предательски задрожал, — мой муж чувствует себя… он очень плох. Эта дурманящяя смесь… Она очень опасна, я слышала. Я хотела попросить… помоги ему выжить, прекрати причинять вред. Мне так больно каждый раз, когда эта ужасная игла калечит беззащитные, слабые руки… я чувствую укол на себе, и… я… я… я умираю в этой мгле без его голоса, без его ласки! А он умирает на моих коленях, ему так плохо! Разве же Аллах не учит быть милосердными? Разве же можно разделить две половины сердца и заставить их биться порознь? Гайде не знала, зачем поделилась болью души, но иначе не смогла бы сказать. Под конец она тихо заплакала, уткнувшись в волосы мужа, ещё пахнущие дорогими, терпкими духами. Родной запах придал сил, и она гордо выпрямилась, давая понять, что не считает свои чувства слабостью. Тяжёлая рука опустилась на ее плечо, тихий размеренный голос раздался где-то наверху: — Поклянитесь мне, госпожа, что вы будете вести себя так тихо, как не смогла бы и мышь. Поклянитесь, что два ваших шепота будут сливаться в один, едва различимый женский голосок. — Я клянусь жизнью своего сына, — вне себя от радости Гайде сжала в сумеречной мгле руки невидимого спасителя, а он опустился на одно колено и коснулся подола ее платья, тихо обронив: — Видит Аллах, я преклоняюсь перед силой этого любящего сердца. Эта женщина достойна большего, но я могу лишь дать облегчение последним минутам жизни ее любви. Видит Аллах, только это мне под силу. Гайде не знала обо всех тонкостях наркотического опьянения и его последствий. Поначалу она очень радовалась тому, что Эдмон не проваливается в мертвый сон, но муж стал ещё более слаб и рассеян, тихо стонал сквозь сжатые зубы. — Любимый, тебе не лучше? Прошу, поговори со мной! — сколько бы она не допытывалась, граф предпочитал молчать. Его настроение час от часу становилось хуже, и она уже была готова принять на себя его гнев, теряясь в догадках, в чем же виновата? Но Монте-Кристо сдерживался, хотя порой зло щурился на ее умоляющий шепот, раздраженно кусая губы и не отвечая ни слова. Он или долго спал, или отмалчивался, или часами метался по сбившейся простыне, изредка срываясь на хриплый крик. Гайде очень скоро начала догадываться, что граф сражается со своим телом, жаждущим новой порции наркотика. Она стала с ним ещё нежнее, ещё ласковее, без устали покрывала поцелуями лицо, нервную шею, пальцы: — Все пройдёт, всё пройдёт, всё всегда проходит… надо только подождать, Эдмон. Только подождать… Постепенно боль отступила под натиском стальной воли графа и трепетных увещеваний Гайде. Через несколько дней, ранним безымянным утром, Монте-Кристо внезапно с жаром ответил на поцелуй жены, привлекая ее к себе. Она вскрикнула от радости, не отпуская из плена любимые, вернувшие себе прежнюю страсть, губы. — Ты спасла меня. — Я лишь попросила… — Из кромешной мутной тьмы меня вывел твой голос, твои губы. Ты ни на секунду не оставляла меня? — Нет. Но… — Я чувствовал каждый твой поцелуй. Как бы мне не хотелось отчаяться и сдаться на волю божью, эти мольбы не позволили мне. Гайде… Всегда такой чистоплотный, пахнущий цветочным мылом и маслами, сейчас Эдмон склонился над женой, и она ощутила естественный, терпкий аромат его тела. Манящий, властный запах, сулящий удовольствие, запах соития, запах мужчины. Гайде прикрыла глаза, делая глубокий вдох. Он медленно расстегнул все немногочисленные перламутровые пуговки и потянул тунику вверх, любуясь напрягшейся грудью жены. Она покорно легла на постель, запрокинув руки, и замерла, дозволяя мужу действовать самому. Так ее учили ещё в гареме, о котором ей напомнил Ченгиз. Обязательно нужно было расслабить ноги, чтобы мужчина без труда развёл их на комфортное для себя расстояние. Поднятые вверх и сведённых вместе кисти говорили о смирении и безропотности, позволяя хозяину держать наложницу одной рукой или связать ее, да и овал груди выглядел куда изящнее, не теряя своих очертаний. Гайде ни разу не «посчастливилось» воспользоваться этой унизительной позой, но сейчас она так устала от долгого сидения на стуле, так рада была лечь на прогретую мужем постель, что тело само собой расслабленно вытянулось, требуя спокойствия и неги. — Ты очень утомилась, любовь моя? — Сильнее, чем я думала, прости, — Гайде невольно зевнула, — Но ты ведь можешь сам… Сильные пальцы осторожно принялись массировать шею, плечи, руки и обратно. Застоявшаяся кровь с двойным усилием побежала по венам, и Гайде прогрелась, ее щеки раскраснелись. Клонило в сон, но годы в гареме не проходят бесследно. Любая девушка, прошедшая эту школу любви, смогла бы удовлетворить мужчину, лёжа без сознания. Гайде расслабилась в руках мужа, сосредотачиваясь. В этот раз он любил её не спеша, наслаждаясь шелковистой негой прикосновений, сладким жаром поцелуев. Она запускала руки в его спутанные волосы, чтобы растормошить их, интенсивнее вдохнуть их божественный природный запах. И в помине не было привычной страсти, послевкусие которой венчалось болью. Нет, только вдох-выдох… Вдох-выдох… Он наклонился, чтобы сказать ей, как сильно любит ее, как она нужна ему, чтобы раз и навсегда дать понять, что он больше не представляет своей жизни без неё. Столько слов любви и нежности Гайде не слышала, кажется, ещё никогда. Они пытались быть тише, непривыкшие таиться, прятали стоны удовольствия в обоюдном дыхании. Гайде любила отдаваться громко, жадно, быстро, но сейчас вдруг вспомнила, как всегда представляла себе близость со своим хозяином. Как дрожала от любого его прикосновения, как глубоко вздыхала, лишь когда он касался губами лба. Тогда ей бы и в голову не пришло, что между ними вспыхнет настоящая страсть. Тогда… Тогда… Тогда она мечтала хотя бы о поцелуе. Ей часто виделось, как они долго любуются на закат, обмениваясь тихой лаской. Он нежно обнимает ее, ограждая от всего мира, совсем как крохотную беспомощную девочку… Гайде не удержала вскрика. Монте-Кристо вовремя поцеловал ее, иначе паликары сбежались бы на так откровенно поданное услаждение плоти. Да, они так ни разу и не досмотрели закат. Правильно ли то, что она сделала? Вот так взять и броситься на шею мужчине? Отдаться в полную и безраздельную власть? Она знала наверняка, что в женщине чтится добродетель, скромность и покорность. Пусть покорной ей быть иногда нравилось, но со скромностью были проблемы. Валентина прочитала ей целую лекцию о правильном поведении юной девушки наедине с мужчиной. Она, подобно строгой воспитательнице, отрицательно цокала на все робкие возражение Гайде, что ей самой хочется мужа едва ли не чаще, чем ему ее. Жаркий темперамент греческой княжны совсем не предполагал пластичной сдержанности, которую она часто замечала у подруги. ‭ Она не заметила, как сладко уснула, приятно удовлетворённая, наполненная до краев и опустошенная одновременно. Ей снилось что-то тёплое, приятное, трепещущее. Как крылья жар-птицы, скользящие по лицу. Как воспоминание о божественном медовом месяце на греческом острове. Во сне она пила какой-то сладкий, тёплый напиток, с густым, шелковистым вкусом. Она проваливалась в бездну небытия все глубже, и лишь резкий металлический запах заставил ее проснуться. Открывшееся взору Гайде зрелище ужаснуло бы и бывалого бандита, но графиня не закричала. Она бездумно вытерла капли крови с губ, поискала мужа взглядом и радостно улыбнулась ему. Граф мрачно улыбнулся в ответ.