Грани любви

Карим спокойно дожидался рассвета, запершись в злаполучной каюте, где так хладнокровно оборвал жизни своих товарищей. Ему часто приходилось убивать по приказу султана или его пособников, но от европейского графа он не ожидал такой извращённой ловкости. До встречи с четой Монте-Кристо турок мало что знал о главаре контрабандистов, и потому искренне недоумевал, когда видел, как Серхат каждую минуту вслушивается в происходящее за дверью красного дерева, а Чингиз зло и испуганно увеличивает дозу наркотика раз от раза. Ранним утром этого кровавого дня наёмник вошёл в каюту, чтобы, как обычно, полюбоваться на печальную маленькую гречанку и сделать вид, будто опорожняет шприц со снотворной смесью. Но, несмотря на всю опытность, Карим слишком поздно ощутил жгучее прикосновение лезвия к своей шее. — Граф? — Ты Карим? — Верно. Лезвие исчезло. Вместо него спереди, словно из ниоткуда, выросла призрачная фигура пленника. Карим со смесью жгучей ревности и интереса пытался рассмотреть ожившие вновь черты. Но в них мало что изменилось. Разве только огромные глаза сейчас поблескивали ярким агатом в сереющем рассветном сумраке, да губы вернули себе цвет и насмешливый изгиб. — Я к вашим услугам. — Даже если я скажу избавиться от твоих соратников? — Только если вы мне поможете. — С чего вдруг, Карим? — наёмник с досадой отметил, какой глубокий, красивый голос у собеседника. — Вы мне хорошо заплатите. — Султан платит мало? — Султан вообще не платит. Это дело чести, служить своему повелителю. — Брось! — насмешливый тембр диалога раздражал Карима. Он хотел видеть в этом человеке одни пороки, но все же граф не вызывал у него отвращения, — Вы все живете на милости Махмуда. — Да, но что это, по сравнению с тем, чем мне отплатит граф Монте-Кристо в благодарность за своё спасение? Граф улыбнулся. Карим остался невозмутим. Странное зрелище они являли собой со стороны, должно быть. Монте-Кристо обладал артистичной мимикой и голосом, Карим же бесстрастно смотрел куда-то поверх плеча графа, в пустоту, где на измятой постели угадывались очертания янинской княжны. И если кому-нибудь могло прийти в голову назвать графа безэмоциональным, обманувшись маской высокомерной холодности, застывшей на его лице, то только сравнение с Каримом наглядно показывало, что есть на самом деле полное отсутствие эмоций. Нарочитое безразличие и отрешенность так же театральны, и так же сильно воздействуют на собеседника, как и надрывный крик со сцены, тогда как истинная невозмутимость незаметна окружающими, а потому зачастую скучна. — Тогда не будем терять время. Кажется, я видел два двуручных ножа для резки сыра в кладовой, когда меня вели сюда. Карим внутренне похолодел от этой дьявольской внимательности и расчетливой жестокости. — У меня есть пистолеты. — Пистолет — непредсказуемое оружие. Его легко выбить из рук и легко направить на друга. К тому же, мне нужны их головы. Не будь Карим так подкован, он бы выдал своё удивление. — Хорошо, я достану ножи. Господин граф знает, как с ними обращаться? Монте-Кристо кивнул. Карим с сомнением покосился на отросшие за время путешествия ногти вельможи. И если бы турок чуть меньше повидал на своём веку, то сейчас он готов был поверить во все страшные сказки, что рассказывала ему мама в детстве. Но действительность обернулась куда ужасней, когда дверь скрипнула, пропуская первого наёмника. И заливая все кровью. Карим изо всех сил давил на нож, развернув его лезвием вовнутрь. Кровь каждый раз шумела в висках, обозначая наслаждение от выплеснувшейся подсознательной агрессии. Чингиз был уже мертв, но совсем отделить голову не получалось. Пришлось заканчивать начатое кинжалом. Граф последовал примеру наёмника, ничуть не смущаясь такой грязной работы. Она его даже успокоила, тогда как Карима возбудила ещё сильнее. Все раздражало нервы турка: сила графа, его волнующая красота тлена, кровь товарищей… Но больше всего — обрис обнаженного тела Гайде, лежащей под тонким хлопком на расстоянии вытянутой руки, которую нельзя было протянуть. Граф каждым словом и жестом указывал на место турка, рисовал непререкаемую черту. Господин здесь он, Карим — слуга. Проснувшаяся Гайде нуждалась в поддержке и заботе, и муж, стоит отдать ему должное, улыбнулся ей. Она несмело улыбнулась в ответ, с доверчивым ожиданием глядя на него, но едва он вновь погрузился в свои заботы, улыбка княжны угасла, как медленно гаснет истончившаяся свеча. В каюте стало прохладно. И Карим был совсем не уверен, что дело в открытом иллюминаторе. Гайде нахмурилась, услышав унизительную для турка французскую речь, которую он не понимал. Поведение мужа не нравилось ей. В глазах сверкнула злая решительность, она убрала руку с груди и внимательно посмотрела на Карима, щуря длинные ресницы. Это было начало конца. В это мгновение Карим азартно решил, что ночью графиня будет принадлежать ему. Сейчас наёмник раскаивался в своём глупом поступке. Он ошибочно решил, что его возлюбленная так же слаба и порочна, как все женщины. Возможно, ее проступок и был следствием слабости, но проистекала она совсем не из порочности. На палубе граф даже не поднял глаз на жену. Чем можно было объяснить такую невнимательность? Разве что непрекращающейся работой мысли для решения ситуации, в которой они оказались. Ослеплённому внезапными чувствами к Гайде Кариму хотелось быть с ней ежесекундно, граф же, вероятно, пережил подобное гораздо раньше. Едва наступила долгожданная ночь, турок заглянул в худо освещенную капитанскую каюту. Граф спал, обессилено лёжа на столе с записями. Карим справедливо решил, что предыдущая ночь прошла для европейца без сна. Очнувшись от оков наркотика, Монте-Кристо не мог сомкнуть глаз, его деятельная натура сразу начала искать способ спасения. Турок заскрипел зубами, вспомнив, что графиня спала полностью обнаженной. Что же, ‭будучи на волосок от смерти он ещё находит время и для услады! Красивый силуэт женской фигуры, купающейся в лунном сиянии, не мог оставить равнодушным ни одного мужчину. Целуя принцессу, влюблённый наёмник все ждал, когда же между ними разгорится пламя, но Гайде, поначалу отдавшаяся рукам и губам турка, вдруг отстранилась, не отвечая на ласки. В пылу страсти Карим заметил это не сразу, но остановиться было не в его власти. И это привело к тому, к чему привело. Теперь он сидит в каюте и ждёт своей смерти, готовясь принять ее достойно. Или сражаться за жизнь? Надо было решить это раньше, чем проснётся граф. Только сейчас Карим осознал, что Гайде мстила мужу. Просто мстила, не собираясь изменять или уходить от него… Рассвет не принёс никакой весточки. Корабль залило ярким, холодным светом утра, но нигде не было слышно чужеродного звука. Супруги ещё спали и, возможно, проспят до обеда… Эта мысль расслабила Карима настолько, что он моментально уснул, растянувшись на простынях, ещё помнящих сладковатый аромат духов и крови. От легкого прикосновения к плечу сон слетел ещё стремительнее, чем до этого унёс в свои объятья. Паликар вскочил, едва не сбив с ног склонившегося над ним Монте-Кристо. Карим безотчетно придержал графа под локоть, предупреждая падение. Сегодня вельможа был в каком-то траурно-грустном спокойствии, что подчеркивала его наглухо застегнутая свободная смоляная рубашка. Он сразу напомнил Кариму католического священника или аббата, трудноуловимое хоть и строгое, но вместе с тем смиренное выражение лица ещё усиливало сходство. Слуга и господин оказались так близко, что наёмник растерялся. Граф чуть наклонился, сделал два шага назад и замер, разглядывая свои руки. Об убийствах больше речи не шло. Но что же будет? Только сейчас Карим заметил, что волосы графа непослушными кольцами лежат по плечам, неубранные в спешке. Возможно, Гайде ещё спит? — Да, она ещё спит. Вот же проницательный дьявол! — Мне хотелось… Кое-что спросить у тебя. Если, конечно, ты клянешься говорить правду. — Я не буду клясться. Не смогу сказать правду — буду молчать. Спрашивайте. — Ей было хорошо с тобой? Прошла невероятно томительная вечность в десяти секундах. Воспалённые огромные глаза выбивали у Карима воздух из легких. — Мне показалось, что да, но потом я понял, что ошибся. Гайде очень восприимчива к нежности, податлива, как побег винограда, а вы скупитесь на ласку. Паликар не знал, чего ждать. Монте-Кристо раздраженно повёл носом, щурясь и будто вынюхивая неприятный запах. Ему было больно, а Карим ходил по лезвию этой страдающей души. — И ты… Она была податлива? — Да, как и любая женщина. Граф взялся за спинку кровати, опускаясь на неё. К удивлению турка, он вдруг ткнулся носом в мягкую обивку спинки и выдавил из себя тихое: — Она не любая женщина. Она — моя жена. Кариму казалось, что его собеседнику вот-вот станет плохо, такая безысходная мука скользила по этому красивому лицу. Графу не хватало воздуха, он то и дело резко выдыхал, все ещё держась за лакированное дерево и прижимаясь к нему лбом, совсем как несчастная Гайде у дверей капитанской каюты, на пороге своей гибели. Карим поймал себя на том, что сердце сжимается от жалости и стыда за свою низкую, низкую выходку. — Она любит Вас и очень сильно. Просто так получилось. Женщины не могут противостоять мужчине, когда… — Хватит обобщать! Мы говорим о Гайде, об одной только моей единственной Гайде, разве же она не могла устоять? Разве же моя Гайде отдаётся всем мужчинам, что хотят ею обладать? Любящая женщина не может противостоять рукам чужого мужчины? Как это было, Карим, ты слышал ее наслаждение, она отдавалась тебе со страстью, криками, как, Карим? Скажи мне правду! Это была чистая боль, облачённая в срывающийся, хриплый голос, мало похожий на обычно приятный насмешливый тембр. Карим теперь четко видел, как было все на самом деле. Она ведь даже немного сопротивлялась, она просила его уйти. О какой страсти шла речь? Вялая, отрешенная и измученная дневными потрясениями, она просто лежала, закрыв лицо… — … рукой и не отвечая на мои поцелуи. Я принял равнодушие за покорность. Большинство женщин, с которыми мне доводилось бывать отдаются именно так, и я не подумал… С минуту граф молча смотрел на турка, понемногу осознавая услышанное. — Равнодушная, смиренная? Гайде? — Она устала за день… — Со мной она ни разу не была равнодушной, — Монте-Кристо, кажется, говорил сам с собой, — Это нелепый вздор, моя жена… — Вы слушаете меня? Ваша жена не хотела нашей близости. Просто не смогла дать достаточный отпор. Карима больно укололо упоминание о том, что с ним она «никогда не была равнодушной», и он пожалел о своём откровении. Стоило солгать, выдумать небылицу достойную жрицы любви! Но момент был упущен, лицо графа прояснилось. Он почти благодарно улыбнулся хмурящемуся наемнику. Его улыбка была такой чистой и светлой, что губы Карима невольно дрогнули. На этого человека невозможно было злиться долго! Граф управлял эмоциями других, порой сам не сознавая этого до конца. Вельможа широким жестом подал паликару руку. Пожимая узкую кисть, турок с удивлением понял, что его статус отныне изменился раз и навсегда. Теперь он чувствовал себя почти другом Монте-Кристо. Весь оставшийся день Гайде не выходила из каюты. Граф позавтракал с Каримом, щедро одаряя сотрапезника шутками и искренним смехом. Паликар хохотал до колик, удивляясь сам себе. Ему вдруг стало легко и приятно. Он помогал Монте-Кристо ставить паруса, считывать корабельный журнал. Они даже обсудили сложившуюся ситуацию. Карим посоветовал не возвращаться на берег, а рискнуть, взяв курс прямо на остров. Наёмник привёл столько логичных и четких подтверждений своей мысли, что граф согласно кивнул, кусая губы. Он заметно нервничал, слова же Карима его успокаивали. К ночи стало совершенно очевидно, что турецкий воин и вельможа стали союзниками. Даже больше — друзьями. Карим до мелочей продумал план действий на острове, чтобы не только спасти жизнь графа, но и вернуть ему утраченную власть. Они опять над чем-то смеялись, перекидывая упругие восклицания друг другу в свежем воздухе подсвеченной синей мглы, когда на палубе бесшумно выросла бледная фигура, окутанная легким свечением. Это была Гайде в своём привычном атласном платье, молоком струящемся по чувственным изгибам её тела. Карим отвернулся, не желая видеть полную грудь в нежных объятьях бликующей ткани. Он упорно пытался разобраться в своих чувствах, но мысли молоточками стучали в висках, множеством маленьких горошин разбредались по сознанию. Если это низменное влечение, то почему он так быстро поверил в любовь? Раньше ничего подобного не было… Вспоминая весь минувший день, Карим и подумать не мог о том, чтобы рисковать отношением Монте-Кристо к себе. А значит, нужно ограничить общение с дочерью паши. Это оказалось не так сложно. Самого Карима в присутствии графа тянуло говорить только с ним, а Гайде делала вид, что вовсе не замечает чуть не обрекшего её на смерть паликара. Таким образом, короткие незначительные реплики замыкались на Монте-Кристо, который по началу пытался маневрировать, а затем просто раздраженно хлопнул дверью капитанской каюты, пожелав всем спокойной ночи. Гайде неслышно зашла следом. Карим сверился с курсом: яхта на всех парусах неслась к острову Монте-Кристо. Свой выбор он сделал. Осталось лишь смириться с ним и не думать о том, как участившееся во тьме каюты дыхание супругов обжигает сознание.