Грани любви

Гайде с трудом заставила себя закрыть глаза. Мысль о несправедливом обращении, которое испытал на себе Карим по ее вине, не давала покоя. Хорошо ещё, что графу импонировал уверенный в себе немногословный турок, иначе не сносить ему головы. Почему Эдмон такой бескомпромиссный? Из-за его крутого нрава ей приходится постоянно наступать на горло своей гордости. Да так часто, что гречанка уже и забыла, как принимать решения самостоятельно. Небрежно накидывая одно заблуждение на другое, Монте-Кристо выглядел при этом совершенно уверенным в себе. Как бы не так! Ведь он паникует, нервничает, заламывает руки, но упрямо старается все это скрыть. Гайде едва слышно выругалась на турецком, переворачиваясь на другой бок. Сильная рука сквозь сон подтащила ее обратно. — Куда я денусь? Пусти! Şeytan! Но сколько бы графиня не поминала черта и не шипела в темноту каюты, муж держал её крепко, стесняя движения. Раньше так бывало, и она всегда терпела, расслабленно растягиваясь на постели лишь рано утром, когда Эдмон вскакивал, куда-нибудь опаздывая. Однако же с какой такой радости позволять ему браться за старое? К чему жертвовать своим удобством? Гайде выждала ещё минуту, пока рука не расслабиться (иначе любое движение могло стоить ей синяков на нежной коже), и изо всех сил рванулась. На ноги встать не удалось, и княжна ойкнула, ударившись об пол. Какое-то время было тихо. Она лежала, вся дрожа от чего-то непонятного, тяжело дыша, будто пробежала длинную дистанцию. В горле пересохло. «Почему мне так страшно? Не будет же он бить меня снова! Да и за что? За то, что мне просто хотелось перелечь?». Гайде уговаривала себя встать, не дурить, но от страха и волнения не могла приподнять и головы. И никакие доводы разума не помогали. Ну конечно. Все ясно. Она привыкла подчиняться без возражений. Теперь же боялась инстинктивно после грубого нарушения, отступления от привычного сценария. Соскочила не просто с постели, а с крючка. Пробежала километровую дистанцию от жёстких тисков бессловесности обратно к своим желаниям, чувствам, решениям. Поэтому было так тяжело. Когда любовь успела так поработить её? За этот год, что они вместе? Нет, раньше, гораздо раньше. В тот день, в раскалённом докрасна Константинополе, когда их глаза встретились. Исход был ясен сразу. Занятая своими мыслями, с уже выступившими слезами на прекрасных глазах, графиня не сразу заметила голову мужа, недоуменно нависшую над ней. Все надрывные мотивы в душе Гайде смолкли, и она слегка покраснела, отвечая на удивлённый взгляд. Глупая ситуация. Выражение лица Эдмона ещё глупее. Хотя, нет, ничего глупее неё самой, лежащей на полу в мотках простыни, просто не может быть! Молчание затягивалось. Наконец, он ласково, но чуть хрипло поинтересовался: — Что ты там делаешь? Она уже начала что-то сбивчиво лепетать, но вовремя сумела остановить себя. Нет, нельзя извиняться. — Мне стало неудобно. Я хотела встать, но ты держал меня так сильно, что… ничего не вышло. И так всегда! Ты изничтожаешь мою волю своей. Эдмон ничего не понимал. Тогда она со вздохом села, кутаясь в простыню. Этот разговор будет долгим. Их лица оказались вдруг совсем близко, и он мягко коснулся губами ее щеки, скользнул по ней кончиком острого носа. От необычности ласки Гайде вздрогнула, разом растеряв все свои аргументы. — Ложись. Я обнимаю тебя неосознанно, во сне. Если тебе снова станет неудобно, просто разбуди меня, а не выбрасывайся на пол маленькой нерпой. От его сладкого обволакивающего голоса захотелось урчать и ластится, как часто делают кошки. Гайде ограничилась тем, что забралась на постель и удобно устроилась на широкой груди мужа. Потершись носом в ответ о его жесткий подбородок, уснула. Несколько раз за ночь она чувствовала тиски его рук, но стоило ей напрячься, как давление прекращалось. Эдмон умудрился дать себе нужную установку и теперь волевым усилием сквозь сон управлял своими импульсами. Неужели он научится ей уступать? *** Утром Максимилиан проснулся от подозрительного топота ног. Всю ночь ему чудилось, что кто-то ходит по дому, но он списал все на расстроенные нервы и тревожные сновидения. Валентина спала рядом, совершенно измученная бдением за малышом. Даже в этом Эдмон умудрился превзойти своего друга — он бы ни за что не забыл разделить обязанности поровну. Моррель ни разу не видел, чтобы граф был занят неизвестно чем, а Гайде с утра до ночи сидела на коленях с Кристофом. Хлопнув себя по лбу, юноша решил наведаться к малышу, совсем позабыв про таинственный шум. Но оказалось, что капитан спаги не знает, как обращаться с маленьким, сладко причмокивающим комочком. Брать сына Эдмона на руки Максим побоялся, ибо ребенок ещё спал. Зачем же будить его попусту? Няня, спавшая рядом в кресле-качалке, вопросительно приподняла голову, с удивлением глядя на стоящего над люлькой в нерешительности статного молодого господина. — Могу я вам чем-то помочь, господин? Моррель постучал ногтем по люльке, изображая сложный умственный процесс. На него шикнули. Пришлось отвечать. — Вчера вы тоже приглядывали за Кристофом, сударыня? Няня изумилась ещё сильнее, ее подведённые чем-то темным брови едва не скрылись за чепчиком: — Разумеется! Я всегда нахожусь рядом с ним. Разве что… разве что, когда его родители… Женщина всхлипнула. Моррель поспешил объяснить свою мысль, пока не стало слишком поздно для разговоров: — Понимаете, моя жена вчера весь день тоже была с Кристофом, и мне кажется, она так утомилась, потому что осталась без чьей-либо помощи… — Бога ради, сударь! — женщина выпрямилась, утирая заслезившиеся было глаза, — Вашей супруге просто невдомек, что лишняя суета ещё не даёт ребёнку дополнительной заботы! Но оно и понятно, г-же Моррель хочется научиться быть хорошей матерью, ведь ей скоро это предстоит. Да вот только поменьше бы она над всем так переживала! В семье их сиятельств порядки, знаете, куда жёстче. Никто не будет люльку по сто раз на дню из комнаты в комнату переносить, в погоне за «идеальной температурой воздуха»! Моррель не нашёлся, что ответить. Да, очевидно Валентине не хватило внимания в детстве, и она пытается возместить это на всех вокруг, порой слишком бурно переживая любую бытовую мелочь. Эдмон тоже любил подолгу возиться с сыном, но, скорее, играя, нежели щепетильно заботясь о его комфорте. Человек, способный уснуть при падении в жерло вулкана или забраться в саван покойника, весьма равнодушно относится к подобным вещам. Да и Гайде пережила пеший невольничий путь ещё в раннем детстве, с чего бы ей печься о температуре помещения? Эти двое знали все о пределах человеческих возможностей. Но Максим неохотно признался себе, что такой подход ему все же менее близок, чем трепетная и предупредительная нежность жены. За дверями снова кто-то прошёл. Откуда столько человек, топот чьих ног он слышал всю ночь? Погружённую в скорбь прислугу не было заметно, что уж говорить об уверенном топоте. Максим ощутил неприятный холодок подозрения. Что творится в этом доме! Длинный коридор привёл Морреля к совершенно непредсказуемой развязке в виде большой залы, в которой юноше быть ещё не довелось. Количество собравшихся потрясло воображение Максима. Моряки всех мастей, итальянские, сицилийские, кубинские бандиты, контрабандисты, дельцы, банкиры, знатные вельможи буквально кишели в огромной комнате. Опытный капитан спаги подсчитал, что зала вместила не менее пятидесяти человек. Среди всеобщего гвалта мелькнуло знакомое лицо. — Сеньор Бертуччо! — Господин Моррель, слушаю. — Что здесь происходит? Кто все эти люди? — Я передал информацию о похищении Его сиятельства всем, кому смог из друзей Его сиятельства. А те, в свою очередь своим друзьям. Признаться, я не ожидал такого ажиотажа, но весть о том, что у новорожденного виконта кто-то смеет отнять сразу и отца, и мать вызвала просто ураган негодования. К тому же, Его сиятельство делали добро, сразу забывая об этом, весьма небрежно. На каждом шагу. Но люди, люди все помнят! Последнюю фразу корсиканец выкрикнул слишком патетично, возведя палец кверху, как истый сын Корсики. Максим не смог удержаться и с улыбкой похлопал управляющего по плечу. Да, с таким защитником сложно умереть без проблем! Но сколько же все-таки народу… В общем шуме Моррель не мог различить ни одного языка, не мог распознать ни одного наречия, и не мог четко услышать хотя бы одну фразу. Вдруг все резко стихли, глядя куда-то за капитана спаги. Моррель удивленно обернулся и увидел Бертуччо, стоящего на стуле и жестом призывающего к тишине. — Прошу меня простить, господа, мы оказались не готовы к такому количеству гостей. Это лишний раз подтверждает, как много у графа настоящих друзей. Корсиканец перевёл свою речь ещё на несколько языков, и комната взорвалась одобрительным гулом. Моррель зажал уши, боясь совсем утонуть в шуме. — Господа! Я должен подробно рассказать, что произошло. Прошу внимания! Многие из вас давно не имели возможности увидеться с графом, поговорить с ним, поведать о своих затруднениях и попросить о помощи. Но все это было связано лишь с тем, что Его Сиятельство с супругой ждали рождения сына. — Что за вздор? Мы точно знаем, что у графа не может быть детей! Моррель впился взглядом в толпу, выискивая дерзнувшего усомниться наглеца. Бертуччо же невозмутимо дождался, пока очередная порция гула стихнет, и продолжил: — Виконт Кристоф де Монте-Кристо спит в своей люльке, ещё даже не подозревая о том, какая смерть грозит его родителям. Ради вашего удовлетворения я пошлю за няней. Корсиканец произнёс это с такой уничижительной интонацией, что многие принялись крутить головой, неодобрительно переговариваясь. Но Максим отчетливо видел, как на самом деле обстоят дела с авторитетом Эдмона. Мерзкая выходка не вызвала ярого негодования. Люди сомневались. Вошла няня, с экзальтированный бережностью неся ребёнка, будто то был вифлеемский младенец. В огромной зале стало совсем тихо. Бертуччо подхватил ещё спящего виконта и неопределенно махнул рукой. Удивительное дело, но подопечные Эдмона вдруг осторожно выстроились в очередь друг за другом, по двое склоняясь над свёртком. Кристоф забавно сопел, пуская задорные пузырики своими крохотными губками, не отрываясь от сладкого сна. Что-то неуловимое, но бесспорное заставило замолчать всех недовольных почти сразу. Обрис лица, его форма, даже выражение! Кристоф был маленькой копией своего отца, разве что трогательный бантик припухлых губ достался ему от матери. Какой-то разряженный господин в поношенном, но щегольском пиджаке неосторожно низко склонился над виконтом, и тот тоненько пискнул, просыпаясь. Завозился в руках Бертуччо, ожидая услышать: «Тише-тише, солнце моё» от отца и нежное: «Benim altın bebeğim, uyan»* матери. Но как бы управляющий не пытался укачать, приласкать, Кристофу этого было недостаточно, и он истошно закричал. Няня подлила масла в огонь, всхлипнув: — Это он плачет по отцу и матери. Не привык один оставаться, граф носил его с собой всюду, а графиня и ночью стерегла. Бедный, бедный ты мой мальчик! Что с тобой будет? Пропал ты, пропал безвозвратно! Толпа неуютно завозилась, пряча угрюмые лица. Теперь их жгла совесть. Ведь знали же о готовящемся сговоре! Знали и ничего не сделали! Максим сжал и разжал кулаки. Вот она, верность, купленная золотом! Но Бертуччо был лучшего мнения об этих людях, а потому спокойно продолжил: — Смею предположить, что Томас и Антуан, вероятно, ошиблись. Или кто-то ввел их в заблуждение. Какое-то время графу нездоровилось, но сейчас все прошло. Вы же знаете, климат Лондона отличается повышенной влажностью и преждевременными заморозками, а мы с его сиятельством пробыли там довольно долго. — Не заговаривай зубы, корсиканец! Разве Гайде не стала наложницей османского султана? Что, если это маленький шехзаде? Максим поклялся себе после собрания найти выродка с звонким бессовестным голосом и хорошенько наказать. Терпению управляющего можно было только позавидовать. Он спокойно улыбнулся в толпу, ограничившись отрицательным качанием головы. — Эй, резвый, слезай. Есть разговор. Низкий, прокуренный бас раздался совсем рядом. Из толпы неспешно вышел коренастый седовласый моряк, с красным от постоянного загара лицом. Бертуччо послушно скользнул вниз, уступая место старику. Тот прокашлялся и заговорил, мгновенно обнаружив своё кастильское происхождение: — Братья! Вся та напраслина, что возвели на графа двое бессовестных прохвостов, была придумана женщиной. Одной бессовестной, хитрой и жестокой бестией, чья месть стала причиной ссоры между мужем и женой, причиной чудом несбывшегося бесчестья достойнейшей из матерей, причиной смерти одного из ее малышей! Максимилиан видел, как белеют губы Бертуччо, как мечется его обезумевший взгляд. Никто не знал о смерти близнеца Кристофа… — Я расскажу вам, как все было! Малышка Гайде имела неосторожность перейти дорогу Белль, любовнице Антуана, связав свою жизнь с нашим атаманом. Надо думать, многие ещё помнят ту неприглядную историю… Да и черт бы с ней! Но графиня совершила роковую ошибку, дав влюблённому османскому султану надежду на взаимность. Теперь у их сиятельств два врага — непримиримая боль обманутой женщины и оскорбленная гордость одураченого падишаха. Антуан же, этот грязный лгун и пройдоха, забравший Белль под своё покровительство, этот самый Антуан давно мечтал руководить своей небольшой, но грозной армией. Помните, как ему нетерпелось развязать с таможенниками настоящую резню? Что с того, спросите вы? Сопоставьте! Подумайте трижды, прежде чем я сам открою истину! Моррель боялся шелохнуться. Все остальные, вероятно, тоже. — Томас делит ложе с Антуаном. Бросьте, ни для кого уже не секрет! Белль подначивает Антуана на мятеж, а тот рассказывает план своему тщеславному любовнику. Султан Махмуд в это время ищет способ избавиться от графа, отправляя своих шпионов прочесывать наши ряды. Вы понимаете? Вся эта грязная нечисть объединилась лишь затем, чтобы дать случиться ужасному злу! И оно почти случилось, когда графиня потеряла одного из виконтов… — Откуда, сеньор Армандо? Откуда вы знаете про ребёнка? — Бертуччо не мог более терпеть. От ужаса его трясло, как в лихорадке. Как, как, как могли узнать об этом? Он ведь все предусмотрел!.. Сеньор Армандо медленно обвёл собравшихся тяжелым воловьим взглядом. Грузно спустился со стула. — Это я через своих друзей подмешал яд в какао. Это я, отец Марии Ариадны Армандо. Это я, отец Белль, уступивший мольбам дочери и погубивший одного из наследников графа Монте-Кристо! Benim altın bebeğim, uyan — Просыпайся, золотце