Горящая сакура.

1657 год.       Мужчина медленно подходил к храму, не отрывая взгляда от земли. Дождь размывал ее и превращал в грязь, но молодой монах не замечал этого. Вчера он потерял ее. Сегодня — похоронил. Ту, которая была единственной в его жизни. Младшую сестру, малышку Редзи. — Ремору-сан, быстрее, Вы же промокните! — писклявый голос слышался из дверей деревянного строения. Но мужчина будто не слышал. — Ремору-сан, Вы заболеете, и что храм будет делать без Вас? — ворчала та же молодая дама, вытирая мокрые волосы монаха. — Не рухнет. — Рухнет, Ремору-сан…       Вдруг послышался плач. — Ой, ребенок проснулся, — девушка кинулась в соседнюю комнату, баюкать младенца. Этот ребенок — сын Редзи. Восемнадцатилетней Редзи, тихой и спокойной темноволосой девушки, которая любила цветы. Ее букеты были прекрасны. Один из них, правда вышитый на повседневном кимоно, до сих пор хранится у мужчины. И то, что цветы на нем никогда не завянут, он знал. И то, что его сестра будет гнить в земле так скоро — тоже. — Ну тише, тише… — слышалось из соседней комнаты. Младенец все никак не успокаивался. — Да заткни ты его уже! Или это сделаю я! — закричал юный монах. Он ненавидел его. Он ненавидел его. Он ненавидел его. Он убил ее. Этот ребенок убил ее. Если бы он просто не родился. Если бы его просто не было… — Ремору-сан, не плачьте, — девушка снова стояла перед ним. Наверное, мужчина слишком долго об этому думал. Эта особа — подруга его сестры. Такая же молодая. Но такая живая. И улыбка у нее более светлая. Не как у Редзи, — Мне нужно уходить. Мама будет переживать. — Я не пла… Нет, милая, это опасно, — с мысли на мысль перескочил монах. — Совсем нет, — хихикнула шатенка и поправила свой длинный хвост, — Ремору-сан, на выходных обязательно пойдем к Редзи. Надо все облагородить. — Спасибо, — еле слышно прошептал мужчина, кинув на голову полотенце, — И все же, давай хоть до ограды провожу. — Конечно.       Ремору. Ему двадцать семь. Пятнадцать лет своей жизни он посвятил обучению на службу. Священную службу в храме. Достойный ученик, преданный своей религии. Преданный своей религией. Но он стерпит этот удар. Лишь проверка на прочность его веры. Мужчина закрыл глаза, лежа в своем футоне. Снова плач. Снова он. В ярости мужчина вскочил с пола и подошел к маленькой кроватке. С маленьким мальчиком. — Молчи, — рыкнул мужчина. Но ребенок не успокаивался. — Молчи! Молчи! Молчи! — закричал монах и схватился за края кроватки, — Это ты ее убил! Убийца! Ты всего лишь убийца! Почему ты достоин жизни, а она — нет!       Малыш замолчал. Он смотрел в глаза монаху. И как будто перестал дышать. Вдруг Ремору передернуло. В сердце что-то сжалось. Начало холодеть и тупо болеть. Почти как удар. Только сквозь кожу. В самую точку. — Прости… Тебе тоже больно, малыш? — монах аккуратно взял на руки ребенка и начал укачивать, — Прости… Мне тоже, очень-очень…       Он плакал. Ремору снова плакал. А маленькие красные глаза все так же продолжали смотреть. Юная ручка потянулась к подбородку мужчины. — Что, потрогать хочешь? — монах хотел хихикнуть, но получился лишь всхлип. Но все же, он приблизил младенца к своему лицу и поцеловал в маленький нос. А мальчик положил свою ручку на его лоб. И боли внутри не стало. — Чудеса, — вздохнул мужчина, вытирая слезы, — Так как назовем тебя, малыш? 5 лет спустя. — Изуру, где бумага для желаний?       К монаху тут же подбежал мальчик со стопкой нарезанных листьев бумаги. — Вот, молодец, — улыбнулся мужчина, взяв листы, — Скоро фестиваль. А мы еще совсем не готовы. Вот прям совсем-совсем, — вздохнул говорящий.       Мальчик лишь кивнул и вопросительно посмотрел на Дядю. — Чернила сможешь купить? Черт, это надо в город идти… — Смогу, — тихо сказал Изуру.       Да, ему было пять лет. Но выглядел он на десять точно. Как телом, так и разумом. Доктор сказал, что такое бывает — чрезмерно быстрое взросление. Но таким детям нужен особый уход. — Я буду волноваться, — возмутился Ремору. — Все хорошо, — Изуру слегка улыбнулся и, взяв деньги, ушел в город.       Парень вернулся лишь вечером, волоча за собой небольшую тележку с небольшими флаконами. — Изуру-кун, у нас гости, — Ремору подошел к мальчику и быстро увез тележку, скрывая свою неготовность к торжеству, — Давай, иди в зал и познакомься со всеми, а я пока все эту спрячу.       Отдав сдачу, Изуру пошел в зал. Он не любил гостей. Он вообще не любил посторонних. Зачем им кто-то? Кто-то, кроме Изуру?       В зале сидела девушка и… маленький мальчик. Совсем маленький. Ему годика три. И он любопытно смотрит на «маленького хозяина». — Изуру-кун, здравствуй. Растешь не по дням, а по часам, — хихикнула девушка. Мальчик знал ее. Это подруга мамы. Дядя рассказывал, что она часто ухаживала за ним, пока тот был совсем мал. — Добрый вечер, — почти прошептал Изуру и сел за низкий столик. — А это, — гостья посмотрела на своего сына, — Хаджиме, мой сынок. — Привет, Хаджиме, — Изуру бросил мимолетный взгляд на мальчика, — Не знал, что у вас есть сын. — Давно уже, он просто маленький был, в гости еще не мог ходить, — улыбнулась девушка и поднесла палочками маленький кусочек курицы к рту малыша. Тот открыл рот и медленно ел, пытаясь жевать. — Любишь курицу? — спросил Изуру. — Кулицу, — уверенно, но не правильно повторил Хаджиме. — Любит, — добавила его мать. — Я вернулся! — Ремору вошел в комнату и протянул Изуру две конфетки, — Пойди, погуляй с мальчиком. Мне нужно обсудить тайные дела с нашей милой гостьей, — хихикнул монах, в шутку напуская «тайны и страхи». — Хорошо, — Изуру аккуратно взял мальчика на руки и понес в сад при храме. — А что ето? — Хаджиме тыкал в белые обертки. — Конфеты, — безынтересно ответил парень. — А мошно? — продолжал гость. — Я бы отдал все, но твоя мама это не одобрит. — Она этого не говорила! — хихикнул мальчик. — А я просто знаю, — вздохнул Изуру. — Исулю, — тихо сказал Хаджиме. — Да? — А где твоя мама? — Не тут. — А там? — усмехнулся малыш и тыкнул пальчиком в лес. — Не думаю, — Изуру слегка улыбнулся и взял на руки Хаджиме, — Хочешь, цветок покажу. — Не покашешь, ночью никто не цветет, — смеялся гость.       А Изуру лишь прикоснулся к одному из спящих цветов, и тот тут же открылся, показывая луне свои лепестки. — Но мама говолила…       Парень ничего не ответил, а лишь сорвал и положил несколько бутонов в маленькие ручки.