Тёплый ванильный

Бывает так, что смотреть на своё отражение не то, чтобы неприятно, например, из-за комплексов или самоненависти, с которыми нужно обязательно бороться и обращаться за помощью к специалисту, а не можешь смотреть по причине того, что не считаешь его своим. Оно чужое и оно пугает. Тайлер с каждым днём выглядел измотаннее, происходящее отражалось не только на психическом здоровье, но и физическом, и внешне он выглядел так, будто бы у него ежедневно бои без правил и ночные смены на работе. Пластыри кончились, мазь – тоже, удалось найти лишь отрывок нестерильного бинта, и, держа его в ладони, Тай рыдал, словно на его глазах убивали тысячи домашних питомцев, а на его колени упала отрубленная голова Кристиана. Он не пытался заглушить рыдания, как обычно, сильно прижимая к себе одежду или скомканное одеяло, он позволил себе быть таким громким, насколько ему было больно в данный момент. Ему казалось, что с ним говорит мать, и она снова повторяет, что лучше бы он не рождался, что его нужно было бросить зимой в канаву или оставить в лесу и надеяться на то, что его раздерёт зверьё. Он бил кулаками эту пустоту, этот призрачный голос, но образ матери не исчезал надолго. Страницы из Библии парили в воздухе как перья во время драки подушками, каждый карандаш на его столе был сломан, чернила ручек капали на упавшие листы, закрашивая Божьи слова. Ни одного кубка не осталось на полке, он швырялся ими, срывая голос, когда кричал о ненависти к своей семье. Ох, они даже не сообщили ему, что уехали, и Тайлер долго пытался дозвониться до кого-то. «Что ты от меня хочешь? Вот что ты от меня хочешь?! Вечером приедем! Вечером!» Наверняка Келли не стеснялась того, как разговаривает с сыном, стоя посреди магазина, только и делая, что убирая пряди волос с потного лба, ведь она не захотела расстегивать пальто, скрывавшее её фигуру. А после разговора выдавит из себя улыбку, от которой холодок по спине, и продолжит выбирать сыр, намекнув Мэдди, чтобы та не смотрела на отдел с газировкой. А Джею купят чипсы. Огромную пачку чипсов для него одного. Тайлер вырезает цепи на своих запястьях, лёжа на бумаге, покрывшей каждый сантиметр пола. Теперь сраные Божьи слова закрашивает его кровь. Он лежит, раскинув руки в стороны, и режет себя снова, если призрачный голос возвращается. Он уверен в том, что раны не заживут. «Я не дам им зажить». – Попахивает алкоголизмом, – Тайлер морщится, понюхав горлышко бутылки. – Не алкоголизмом, а коньяком, – Зак подливает его в термокружку с кофе. – У тебя всё хорошо? Я беспокоюсь, – человек никогда не начнёт систематически пить от скуки. И скорее всего, Зак скрывает от него правду, потому что Тайлер не поймёт смысла, считает же себя маленьким, не способным принимать решения. – Это не для меня, это угощение для Ребекки. – Ты решил споить свою девушку? – у Тайлера никогда не было отношений, но он знает, что спаивать людей - плохая затея. Особенно, если между вами есть связь. Нарушить доверие проще простого, а возобновить – не под силу никому. Зак не ответил. Но «угощением» потом пахло от него. Тайлер смотрит на бутылку из своих воспоминаний и вздыхает дважды: не хватит денег, во-первых, не продадут – во-вторых. Он решил искать выход по пути брата, хотя своё желание выпить никак не было вызвано мыслью «воссоединиться» с тем, по кому скучает. Стремление забыть именно тех, кто надоел, заставило встать с кровавой грязной лужи, перемотать запястья скотчем (на порезы он положил салфетку, смоченную антисептиком для рук с запахом лаванды) и, закрыв дверь в свою комнату на ключ, идти в супермаркет в другом районе. Проходя по наземному мосту, он вновь заплакал и остановился на минуту, раздумывая, стоит ли ему спрыгнуть. Представлял, как остаётся в живых после падения, но ноги сломаны, а навстречу едет грузовик и сигналит. Ушёл, прокручивая по новой момент приближающихся ослепляющих фар. Тайлер смотрит на алкоголь вокруг и стоит как вкопанный, не зная, что дальше делать. Постоять так немного и в итоге выйти отсюда с шоколадкой? – Если ты согласишься на пиво, то я составлю тебе компанию, – от тихого шепота на ухо по коже побежали мурашки. Тайлер мигом разворачивается, аж подошва заскрипела по плитке, и он не может не улыбаться искренне, увидев Джоша. – Признайся, что ты меня преследуешь, – и Джош замечает, как Тай трёт глаза и поправляет волосы, явно неосознанно пытаясь «прихорошиться». – Какое хочешь? – он кивает на банки и отходит на пару метров, где стоит слабоалкоголка. «Лучше всего забыть о неприятностях помогает друг, а не пиво, – Тайлер играет с молнией на куртке, – и да, перестань быть таким ванильным дерьмом. Это всего лишь человек, который пока не избил тебя». – Я, честно, не разбираюсь. Возьми на свой вкус? – лучше сразу сказать, что ты полный лох, чем выбрать что-то плохое, что-то привлекательно оформленное, а потом слушать «я бы лучше выпил смузи из лимона и чеснока». – Учти, выслушивать о галимом выборе не стану. Лови! – Не бросай! – опережает Тайлер, испугавшись и выставив перед собой руки. Джош замечает испачканные салфетки и скотч. Они молчат, пока идут к кассе, молчат, стоя в очереди. Тайлер смотрит на двух мальчишек, которые пихают жвачки по карманам, и думает, что неужели им бы кто-то отказал, если бы они попросили заплатить за них? – Может, ты голоден? – тихо спрашивает Джош. – Нет-нет, – бубнит себе под нос Тай, а затем накручивает себя тем, что может это Джош голоден, но ему не хочется есть в одиночку, особенно если на него будут смотреть, и поэтому он надеялся на согласие Тайлера. Он волнуется, что спросит слишком поздно и будет выглядеть со стороны глупо, но ведь нельзя быть эгоистом: – А ты? – чересчур тихо. – А ты? – повторяет вопрос Джозеф и надавливает ногой на злосчастную бежевую плитку, вдруг хоть раз в жизни фортуна окажется с ним, и он провалится под землю? Джош ухмыляется, отрицательно помотав головой. Жвачные воры исчезли, наблюдать не за кем, и всё тайлерово внимание оказывается на Джоше. Ему невероятно идёт светло-пепельный цвет. Будь они друзьями, то он каждый день бы делал комплименты его волосам. Опускает взгляд ниже, буквально сканируя Джоша, точно так же, как любой прохожий «пробегается» по тебе глазами, составляя некое мнение и ставя оценку, пусть ты и сотрёшься из его памяти через час; но Тайлер делает это медленно, ему все равно, если он выглядит странно и его сочтут за извращенца (или за гея, что в принципе для некоторых тяжёлая стадия извращённости), и видит чёрный лак на ногтях. Всем людям в теории известно про личное пространство, границы и прочее, но Тайлер в ту секунду не смог себя контролировать, он взял руку Джоша и поднёс её ближе, чтобы рассмотреть; он был так приятно шокирован увиденным, что его ничуть не смутил их контакт и то, как долго они держались за руки, он не давал отчёта своим действиям, когда проводил своими пальцами по чужим. – Вау. – Отпусти, – без злости просит Джош, ну конечно, так себе повод, чтобы наброситься и избить или просто нагрубить, но намекнуть, что такие прикосновения противны… – Мне нужно достать карту. Нет, не противны. Джош не боится отличаться. Первая черта, в которую Тайлер начинает влюбляться. Выйдя на улицу, где не было шумно, несмотря на нерабочее время, между ними вновь возникает неловкое молчание. Неловкость чувствуют оба. «Тишина – это насилие». Сказать, что они идут в неизвестном направлении – неправильно. Хоть и не было поставленного и оговоренного маршрута, но они, из-за чего их можно обвинить в телепатической связи, пошли по принципу «та дорога нужная, где меньше встречается людей». У Тайлера начнутся проблемы со зрением, если он продолжит искоса смотреть на Джоша, но проблемы с шеей не позволяют посмотреть на него нормально, а не взглядом маньяка или вора. Не повезло находиться по правую сторону, а если поменяться местами, то могут возникнуть вопросы, если объяснить причину, то последний, кто не обижает его, – обидит. Слабых никто не хочет защищать, их мечтают добить. Пусть в теории и есть доказательства, что Джош не такой, что ему все равно, но как показывает практика – все врут, а когда ложь невыносимо сладкая, то ты умираешь от переизбытка сахара. И если его пофигизм – враньё, и если враньё – это сахар, то Джош – смертельная доза. В общении Тай лузер. В импровизации тоже. Он тот тип стеснительных и неуверенных в себе, который заранее продумывает все фразы, почти все варианты развития разговора, чтобы его не застали врасплох, чтобы не пришлось затем ночами придумывать достойные ответы на прошедший и забытый диалог. Он почти набирает смелости, чтобы толкнуть плечом спутника, вот знаете, дружеский подбадривающий тычок; досчитав до трёх (лучший способ убедить себя на совершение действия), Тай, от излишнего волнения, со всей дури бьёт Джоша в бок в тот момент, когда он решил открыть банку. Джош, облитый пивом, похож на кота, видящего своими огромными глазами что-то только ему известное. – П-прости, – заикается Тайлер и стряхивает капли с его одежды. «Предложить ему салфетки, чтобы вытереть?» – с намёком на свои запястья думает Тай и не сдерживает смех, похожий на чих. – По-твоему это смешно? – Джош не скрывает своё раздражение и Тайлер стыдливо опускает голову. Ну вот, он всё разрушил, ему противопоказано пытаться наладить связь с кем-то. Разве в одиночестве не лучше? – Зачем ты меня ударил? – Я не рассчитал силу, прости. «Моим рукам очень холодно, я их перестаю чувствовать, я хотел, чтобы ты меня заметил, я боялся, что ты не заметишь, ведь я повреждён, поэтому толкнул сильнее, тогда, на кассе, ты меня не услышал, я не хотел повторять, из-за моего эгоизма ты пролил своё пиво, мне очень жаль, мне жаль и мне стыдно», – и половины из этого потока мыслей Тайлер не произносит вслух. – Останемся на тех качелях? – не собираясь ждать ответа, Джош перепрыгивает низкий заборчик и идёт к детской площадке. «Почему он не хочет, чтобы я ушел?». Тайлер устанавливает личный рекорд. Ещё ни разу ему не приходилось проявлять так много неуклюжести за один день. Вот кто считает формат выпуска напитков в баночках – удобным? Эти колечки отрываются, не поддаются, а иногда палец проваливается в отверстие, когда сильно давишь, пытаясь открыть, а само содержимое при этом выливается на жестяную поверхность, и ты, словно следуя инстинкту идиота, облизываешь выплесканное по грязной окружности. – Джош, – он дёргает его за рукав, сердце бьётся чаще и сильнее, – п-п… – Не проси прощения, забей. На такие мелочи я не обижаюсь долго. – …помоги открыть, – он протягивает пиво, – пожалуйста. Выпивают они также в тишине. Больше никаких дружеских толчков, надо изобрести новый способ обратить на себя внимание и завязать беседу. А если залезть в мозг Джоша, то там совсем не найдётся желания говорить с Джозефом, не потому, что не хочется общаться с изгоем, просто все мысли сосредоточены на другом, но, как забавно, на том же Джозефе. Ебаный скотч. О чём думает Джош, так о скотче. Нормальный человек станет заклеивать раны скотчем? У него что, так много скотча имеется? И его некуда деть? Да, у него что ли в доме склад со скотчем: обычным, синим, красным, жёлтым, тонким, толстым, декоративным и плюс к этому изолента? А спросить о таком нетактично. Вдруг за живое заденет? Вдруг его мать – скотч? Нет, он ведь уже видел его мать… А отец? Мы предпочитаем бредовые мысли, чем правду. Тайлер страдает и справляется как может. Скрывает последствия. – По словам Ницше, первый и последний настоящий христианин – Иисус Христос, – Тайлер пьёт маленькими глотками, держа пиво двумя дрожащими руками – им ещё холодно, сложно согнуть пальцы. – И вот, теперь, когда ты меня слушаешь, – а Джош, решив оставить скотч в покое, действительно слушал, – я расскажу правду. Я искал информацию об ориентации, чтобы иметь доказательства своей адекватности. Чтобы не потерять тебя. Рано или поздно ты присоединишься к большинству, и пообещай, что будешь ненавидеть меня за что-то другое, а не за мою любовь. За сегодняшний косяк, например. За мои слова в «живом» классе. Я наступил тебе на ногу, когда мы танцевали. За это хоти уничтожить меня, за поступки, а не чувства. Ты был на вечеринке, – Джош кивает, хоть Тай не спрашивал, а утверждал, – это твоя стихия. Есть люди, которым суждено прожить жизнь крутых типичных подростков, быть частью коллектива, находить милые записки в своих шкафчиках, а не мусор. Ненавидь за то, что я соврал, что то мой мусор. Ненавидь меня, ведь я не вписываюсь в крутые тусовки, мне никогда не стать «элитой». Бей меня, издевайся, я всем позволяю это делать. Ты не особенный, понимаешь? – Тайлер еле слышно шмыгает носом. – И я не особенный. Я не сбегу от участи стереотипного неудачника. Всё кончится плохо, я больше не верю в хэппи энды. Ты просил не жаловаться на твой выбор, но это на вкус – дерьмо. Скорее всего, проблема в том, что мне не по вкусу алкоголь, но факт остается фактом: ты подсунул дерьмо. Видишь, люди приносят одни разочарования. – Ты похож на сэдбоя, сигареты не хватает для образа. Знаешь об этой глупой «эстетичности» курения? Кем себя нужно возомнить, чтобы считать красивым и более того, искусством, идущий из своего рта дым? – Полуприкрытые глаза, о боже, для полного провала – старомодное «пускание колец», – если бы Тайлер курил прямо сейчас, то стряхнул бы пепел с кончика сигареты, но он лишь облизнул губы, расстраиваясь, что его откровенность обесценили переводом темы. – Зак, ты куришь? Крис, я же не сошла с ума? От него табаком несёт, слышишь? – Ма, отстань, – Зак поднимается по лестнице, игнорируя слова родителей. Тайлер, подслушивающий разговор Келли и Криса, был в шоке от того, кого они винят в поведении старшего. – Я не сэдбой, – хорошо, он подыграет, – а вот ты… – Этот образ последнее, чем можно описать меня, – смеётся Джош. – О, я говорю о другом образе, – Тайлер тычет в него пальцем, нарушая договоренность с собой, что больше никаких подобных касаний. – Ты ведь типичный бэд-бой. Поддельные документы чего только стоят, – Джош вопросительно поднял бровь, услышав о подделках, – да брось, иначе как тебе продали? Или хочешь сказать, что тебя трижды оставляли в школе на второй год и тебе двадцать один? – Ладно, раскусил. – А как иначе? И эти пирсинги твои, цвет волос, ну чем не бунтарь? Уроки прогуливаешь, а тебя не исключили, за какие заслуги? – Ты тоже прогуливаешь, приятель. – Ха! – Тайлер выпивает до последней капли. – У меня свободное посещение, – «отсоси» добавляет мысленно. – И ты идёшь против правил, общаешься со мной. – Ты крутой, я знаю. – Внезапное признание? – Так начинаются лучшие любовные истории! – Конечно, мы же из разных миров, всё по канону современной драмы. – У нас будет куча препятствий, но мы все равно будем вместе. – И сбежим в другой город однажды. – И будем жить вместе в маленькой квартирке. – Но будем самыми счастливыми на свете. – Ты перестанешь быть сэдбоем и вдруг жизнь перестанет поворачиваться к тебе задом, ты реализуешь все свои мечты. – А ты повзрослеешь и станешь серьезнее ко всему относиться. – По классике, нам понравятся изменения друг в друге. – По классике, у нас будет самый лучший секс. – Что? – Секс, Джош. – Ты уже моё пиво начал прибухивать? – Мне кажется, я и так пьян. Но мы неплохо развили тему. – Я всего лишь сказал, что ты крутой. – Спасибо?.. – их разговор очень смущает вообще-то. – Шопенгауэр был философом-пессимистом. Он считал человека самым трагичным существом, ведь человек способен понять как устроен мир, но ничего не может с ним сделать. Страданий не избежать, и ты, как сэдбой, – Тайлер недовольно цокает языком, – наверное, согласен. Артур рассматривал философию не как науку, а как искусство. И вот теперь, когда ты меня слушаешь, – Джош не издевается, он пытается стать ближе; довольно известный психологический приём, когда один собеседник отчасти копирует жесты, слова, мимику второго и тем самым устанавливает более прочный контакт, – я буду честен с тобой. Начну с того, что я не вписываюсь ни в одно окружение. Меня никто не принимает, но никто и не отталкивает. Приятель, я выгляжу более «пидорски», чем ты, и мне кажется, что проблема в том, что ты позволяешь им с собой так поступать. Ты просишь ненавидеть себя за что угодно, но только не за любовь. Тайлер, я буду тебя ненавидеть за отсутствие любви к себе, – как можно говорить о ненависти с улыбкой? – И существуй бы философии Джозефа и Дана, то основные идеи были бы противоположны: ты не считаешь особенным никого, а я считаю особенными всех. Я довольно отчужденный, это правда, но при этом являюсь частью чего-то. И ты тоже кому-то нужен, ты тоже связан с какой-то частичкой. – Намекаешь на «каждой твари по паре»? – Эй, ты не тварь, – скажи это тайлеровой матери, – ты не заслуживаешь побоев, – скажи, – и до счастливого конца можно дойти, – а ведь Джош обещал быть честным. – В двух словах, кстати, я никогда не буду относиться к тебе плохо. – Потому что я крутой? – и мысленно Тайлер просит себя никогда больше не шутить. «Потому что ты и так на грани», – думает Джош. *** Тайлер ждёт, когда погаснет свет в доме. Он уверен, что его отсутствия не заметили, наверняка все подумали, что он, такой разочаровывающий, закрылся в своей комнате. Он сможет тихо пробраться, всю ночь заниматься уборкой, а утром просто выслушает о своём эгоизме, ведь почему он позволяет себе не встречать родных с распростёртыми объятиями. Его заставляли любить других больше, чем себя. Будучи ребёнком, он каждый вечер желал матери спокойной ночи и целовал в щёку, и не мог этого делать, если Келли на него обижалась или наказала за что-то. Если она позволяет поцеловать себя, то значит, Тайлер сегодня был послушным и хорошим мальчиком, в других случаях она либо выгоняла его из комнаты, либо отвечала злым тоном. Становясь старше, уже не видишь смысла в этом проявлении любви, и уже без этого он понимал, какое у матери настроение, поэтому желал спокойной ночи реже. Джей и Мэдисон тогда всё ещё пребывали в прошлой стадии. А затем, как показалось Тайлеру, эта необходимость пропала, и это был возраст, знаете, тот возраст, который обзывают «трудным», но Тай перестал целовать её не из-за «трудного» возраста, и не потому, что тогда уже появились первые разногласия между ними, – это был один из способов почувствовать себя более взрослым и независимым. Келли восприняла всё на свой счёт. Она заставляла приходить к ней перед сном и говорить, что её любят. Ведь Крис её не любил, ведь с детьми она не справлялась, ведь в итоге она нашла любовника. – Хей, ты в порядке? – спрашивает Джош. Тайлер смаргивает выступившие слёзы и видит, что свет уже не горит. И Джош, захотевший проводить его, сейчас уйдёт. Почти полночь. – Это нормально, что я хочу пиццу с ананасом? – Тайлера так и не отпускает мысль, что его мать несчастна. – Просто… Мы можем пойти за пиццей с ананасами? Джош, я, – Тайлер оглядывается, старая привычка, чтобы понять действительно ли это реальность, а не сон, – я не хочу идти домой. – Не обижайся, но я не пущу тебя к себе. Моя семья не спит в такое время и будет странно, если я приведу незнакомого парня. Не хочу доставлять им дискомфорт. – Я не напрашивался переночевать! – но надежда именно на такой вариант была. Его ждёт грязь, пятна, запах крови, что не похоже на обычную нормальную ночь обычного нормального подростка. А если он случайно разбудит их? Кристиан начнёт вдруг лаять? Скандал по причине позднего возвращения неизбежен. А если он попросту не откроет дверь в свою комнату, в темноте не попадёт ключом либо не хватит физических возможностей из-за ран? Тайлер на мгновение концентрируется на ощущениях, анализирует: сигналы доходят медленнее. Чтобы пальцы согнулись, он думает об этом и затем выполняет. Быстрая реакция отсутствует. Тайлер расплачется, будет называть себя инвалидом, не зная, что в скором времени всё наладится. Но также не зная, что очень скоро, спустя пару часов после ухода Джоша, заторможенность проявится не только в руках и не только физически. – На всякий случай, скажи, от меня воняет пивом? – Тайлер приблизился к Джошу и замер, так и не выдохнув. Сердце беспричинно отбивает бешеный ритм. Или причина в том, точнее, причина есть и она в том, что Тайлер позволяет себе представить, что может приблизиться ещё и позволить соприкоснуться их губам. Впервые он представил поцелуй с кем-то реальным. «Не думай, вдруг Джош умеет читать мысли? Чёрт, он уже знает, что ты хотел поцеловать его. Джош, если ты сейчас читаешь мои мысли, то я не специально! Я не хочу тебя целовать!» – Вроде бы нет. «Что вроде бы нет? Я правда не специально! Я правда не хочу!» – Никто не узнает, что ты пил. Они не прощаются так, как принято, говоря все эти прощальные слова, они слушают «No tears left to cry», а потом Тайлер смотрит на удаляющийся силуэт Джоша, пока тот вовсе не исчезает с поля зрения. Он не замечает улыбки, и игнорирует то, что у них есть общая песня, связывающая их; всё происходит в точности по пособию для парочек, обречённых на вечную любовь. Без него ночь холоднее, мир вокруг страшнее, жизнь невыносимее. «Привязываться к людям опасно». Понимает ли он, что так внезапно испытывать симпатию к Джошу, которого почти не знает, опаснее? В наших скучных жизнях не хватает некоторых суперспособностей из сериальной вселенной. Например, без проблем залезать в окна вторых этажей, падая только с метровой высоты и только на свой ковёр. Тайлер смотрит на гладкую стену, и не знает, какая же вселенная конкретно ошибается. Через задний двор зайти проще, лестница окажется ближе, лишь бы по закону подлости ни одна ступенька не скрипнула. Ведь в чёртовых сериальных вселенных этот скрип ни на что не повлияет, даже в хоррорах не всегда кончается такой промах плохо. Что не касается любых посторонних звуков и не пойми откуда шороха. Он слышит хруст веток и пусть под его ногами валяется тяжелый камень, поднять-то его ему не под силу. С сегодняшнего дня. – Джош? Это ты? Ответа нет. Шагов не слышно. Наверное, бродячие коты или собаки. Но Тайлер не успевает перевести дыхание и сказать себе, что волноваться не о чем, как эти шаги стали громче, совсем рядом, и затихли позади него. Он чувствует как по его плечу скользит чужая рука; по лбу стекает капля пота, несмотря на холод. – Это я, – Тайлер садится на землю, облегченно выдыхая, и он готов истерично засмеяться, ведь столько нерадостных сценариев дальнейшего развития событий пронеслось в голове… – Мэдди, твою мать, – он тянется к выключателю и над входом загорается лампочка, освещая всего пару метров, главное же, чтобы свет попадал на замочную скважину. – Мэдди, твою мать, – повторяет он удивлённо. – Не спрашивай. У всех есть секреты. Тайлер скорее поверит в то, что у Мэдди есть злой близнец либо что перед ним её альтер эго. Его сестра Мэдди, непримечательная скромняшка, пугливая до ужаса, выглядит так, словно была на рок-концерте, причём в качестве солистки или работала в сомнительных клубах. Чёрт. – А букет от к-кого? «Она защищала себя и свои тайны, хорошо притворяясь. Подчиняясь, избавляешься от подозрений». – Не твоё дело. – Я твой старший брат! – Ну и что? – Мэдди достаёт ключ и медленно проворачивает его, чтобы не было щелчков. Тайлер решает, что образ стервы ему категорически не нравится. – А ты ребёнок! – Так дай мне повзрослеть, – она треплет его по волосам и приглашает жестом войти внутрь первым. И как давно шмотки с цепями и яркие губы придают Мэдисон столько уверенности?