Тёплый ванильный

– Это покажется странным, – Тайлер обувается и говорит шепотом, всё-таки на часах четыре утра, – но можешь мне дать их? Эллен действительно посчитала его просьбу странной, поскольку обычно, когда кому-то плохо после алкоголя и подобного, то слышится нечто вроде «ну нахер, теперь ни капли в рот» или «пора завязывать», а чмошник Джозеф, чьи вещи пришлось прятать в своей гардеробной как и его самого, просит добавки. Тайлер же, что вполне нетипично для него, смотрел в будущее. Непременно произойдёт то, из-за чего захочется вновь заняться саморазрушением и он выбирает испытывать физическое насилие, при этом не раня себя. Это ни коим образом не попытка обмана, это не замена селфхарму, потому что сознательное употребление алкоголя тоже в конкретных случаях считается разновидностью селфхарма. – Дома найдешь в аптечке, – ей после вчерашнего самой страшно принимать. Она то считает, что с ней никогда такого не случится, ведь, если по-честному, то в её организме оказывались штуки в десяток раз хуже, и всем, кто принимал, всё сходило с рук. Никаких последствий, а приводить кого-то в чувство – так, разминка просто. Но вчера то ли Бейтс была слишком трезва, то ли осознала, что Тай не из её круга общения, где перед завтраком курят травку, а затем с удовольствием едят тосты с джемом. – Тебе жалко что ли? – если Келли заметит пропажу хоть чего-нибудь, то будет скандал. Но скорее всего в Тайлере играет страх, не без необусловленности, «Зак, ты создаешь препятствия после своей смерти, чёрт». ведь если Тай в детстве всё же не решался наглотаться таблеток, чтобы узнать, что же с ним будет, может ли умереть, то Зака ничего не останавливало. Зак неожиданно разрушил себя за год. Он избавлялся от себя день за днём, пока в итоге не позвонил не избавился. Он не брал ничего из аптечки, нет, таких препаратов у них и в помине не было, но всякое дерьмо постоянно тяжелило его карманы. «Это для Ребекки, так он говорил, это всё для Ребекки». – Джозеф, вали нахер, – Эллен боится, что либо её мать, либо отец проснутся и тогда как им объяснять, почему Тайлер у них? Тайлер же настолько загорелся новой идеей, что даже не знает как будет объяснять, почему не ночевал дома. Но насколько он понял из смс-ки, то Мэдисон решила данный вопрос, но всегда надо быть настороже, с его-то положением. – Я не прошу ничего нелегального, блять, хотя я уверен, что у тебя имеется заначка, – шипит Джозеф. Кто-то похож на свою маму, кто-то на отца, а он – на брата. Кто-то идёт по стопам родителей, кто-то выбирает свой путь самостоятельно, а он повторяет всё за братом. – С чего ты взял? – упрямится Эллен. – Да для тебя тот «коктейль» как спрайт, не более. Для утоления жажды. Не будь… Норманом! – громче, чем можно, говорит Тайлер и Эллен мгновенно затыкает его рукой. – Ладно! Ладно, – она бросает ему в руки упаковку. – А то ещё шантажировать начнёшь… – Господи, – «не смей упоминать Бога», Тайлер вздрогнул на секунду, чем испугал Эллен, вдруг его не отпустило до сих пор, – какой шантаж, а? – У тебя ограниченная фантазия, чмошник. Первый вариант таков, что ты скажешь, что я пыталась тебя отравить, а второй – ты можешь всем рассказать, что мы спали и что где находится в моей комнате ради доказательств. – Кто поверил бы, что мы спали? – Тайлер старается не засмеяться. – Ты далеко не сексуальный парень, – о да, напоминай о своей ориентации всякий подходящий раз, тебе же проблем мало. – Камо-о-он, не тупи, мне чтобы чувствовать себя ничтожеством достаточно самой сплетни о том, что ты ночевал у меня, – а ей, и не только, было бы полезно стать ничтожеством хоть на день, прожить тайлерову жизнь сутки. Что бы они сказали? – А теперь медленно и тихо идём на выход. – Это у тебя ограниченная фантазия, кстати, – напоследок говорит Тай, – ты в ответ на мой рассказ могла бы обвинить меня в слежке или подглядывании, но суть не меняется. – …Не пей осадок, – советует Эллен и закрывает за ним дверь, окончательно распрощавшись с неудавшейся ночью. Тайлеру не холодно, он лишь становится более бодрым, на улице царит запах той ядреной свежести, какую обещают стиральные порошки, ему не освещает дорогу месяц, на небе нет никаких космических объектов, только градиент от тёмно-серого к тёмно-синему, который предвещает рассвет. С освещением справляются обычные фонари, заливая мокрый асфальт то больничным белым светом, то горячим и тёплым оранжевым. Незначительный туман. Тай выходит на середину проезжей части и идёт по разделительной полосе домой. Прекрасное одиночество в этой спокойной атмосфере: он слышит собственные шаги, видит кота, свернувшегося в клубок на машине, дома кажутся пустыми и абсолютно неуютными, даже те жёлтые солнечные занавески, которые можно увидеть несмотря на темень, кажутся тусклыми и мрачными. Наверное, так кажется не только из-за отсутствия дневного света. Весь мир давно утратил сияние, о котором бредит Тайлер. Город спит, а он, словно ожившая игрушка, танцует посреди дороги, не боясь быть уязвимым и видит всяких существ на тротуарах. Огромные красные глаза и сломанные кости – они не покинут пределы своей территории: своих домов, они не могут далеко уйти, пока не вернутся в тела своих хозяев. Хочется вечно находиться в этом времени суток, сбежать, застряв в этих минутах, и никогда не дойти до дома. Провести вечность, будучи счастливым, голодным и сонным. – Я иду по этой пустой улице, на бульваре разбившихся надежд, там, где… – поёт Тайлер не стесняясь. – Моё пустое сердце — это единственное, что бьется. Иногда мне хочется, чтобы кто-то нашел меня, а пока я иду один. Есть такой термин как прямопропорциональность, и его вполне можно применить к тому, как уменьшается настроение Тайлера, стоит ему уменьшать своё расстояние до злосчастных стен, за коими нет любви и уважения, принятия и поддержки. Он уже идёт по тротуару, его не волнует воображение или же галлюцинации, он до сих пор не разбирается насколько реалистичны его представления. С другой стороны улицы к нему бежит Мэдди – счастливая, с прилипшими на щеках блёстками, и он уверен в своей сестрёнке – зрачки расширены из-за темноты, а не каких-либо веществ. Они же не могли одновременно так облажаться? Она берёт его за руку, продолжают идти молча вдвоём, изредка переглядываясь и замедляя шаг, чтобы встретить рассвет вне дома. – Третий раз? – Зачем мне компрометировать себя? – Они знают, что я не вернулся? Что ты им наврала? – Про стечение обстоятельств, по которым они с тобой не пересекались. Ты же такой занятой у нас: то девушек кадришь, то Кристиана выгуливаешь, то закрываешься у себя, занимаясь учёбой. – И они верят? – Будто бы ты так часто из дома сбегаешь, – Мэдди просовывает ладонь в рукав Тайлера, её пальцы были чуть ли не фиолетовыми. – Где был? Точнее, у кого? – пусть зима и фальшивая, но даже летние ночи бывают жутко холодны. – Зачем мне компрометировать себя? – копирует сестру Тай, замечая, что небо полностью избавляется от черноты и на всё вокруг применился фильтр с синевой. Мэдди, имея опыт, тихо проворачивает ключ, и ступив внутрь, оба теряют самих себя, готовясь притворяться проснувшимися другими людьми. Находясь там, где они вместе росли, они становятся друг другу чужими. Мэдисон быстро уходит к себе, и заметно, как с каждым шагом она уходит в себя, избавляясь от всего, что дополняло её образ, а по правде, делало её настоящей. Тай пытается сделать шаг, убежать, потеряться в бесконечности раннего утра – единственное, что было в мыслях правильного. Есть возможность – нет смелости. Как жаль, что людьми движет лишь крайняя степень отчаяния. Стены давят на него, голова становится тяжёлой, сердцебиение учащается. Он подходит к зеркалу, и так чётко видны все раны, скрытые под слоями тканей, на отражение смотреть противно, но «Давай посмотрим, убьёт ли нас новое сегодня». целует его, и чувствуя губами лишь гладкую поверхность стекла, омерзение чередой импульсов разносится в нём. Срочно нужен какао – последний штрих в угасающей идиллии, а затем – старт очередного пиздеца. *** Тайлер захлопывает дверь и пробует отдышаться, ему и так не до конца хорошо, а этот забег вовсе отнял жизненные силы. – Но что если это твоя вина, а не моя? Что тебе от меня нужно? Что тебе от меня нужно?.. Слышал утром? Та же радиостанция, просто только её нормально ловит, но это неплохо, в принципе, музыка там ничего такая. – Чёрт… – Тайлер вскакивает и видит сидящего на пианино Джоша с книгой, не отрывающего от неё взгляда. Он совсем не подумал о том, что это не его персональный кабинет, куда никто посторонний не войдёт, здесь так же опасно, как и всюду. – Да не с ними я, не с ними, – теперь Джош смотрит на него, но недолго, снова возвращаясь к истории. – Так что насчёт песни? Кто бы на тайлеровом месте пошёл болтать о музыке, учитывая то, что перед уроком Дан как ни в чём не бывало переговаривался о чём-то с Брайаном? Они смеялись, издалека вообще были похожи на друзей и рука Джоша покоилась на плече того упыря. Ожидания Тайлера для него самого оправдались: произошедшее сочли шуткой и настоящая дружба точно у этих двоих, и как же всё-таки правильно сложились обстоятельства, что они не встретились. Но нет никакого ликования от своей правоты, наоборот, его очень злит эта правота. Он смотрел на них двоих и неожиданно понял причину своей злости, от чего покраснел до кончиков ушей. Очень необычное осознание. Его не бесит их общение, как таковое, его злит то, как они общаются: со смехом, прикосновениями, и очень легко и непринужденно. Испытывал ли Тайлер ревность ранее? Такую сильную вряд ли. Бежать пришлось тогда, когда Брайан обернулся и заметив Тайлера, (ему показалось, что от их столкновения взглядами произошел взрыв), пошёл в его сторону, неспеша, останавливаясь, чтобы перекинуться с кем-нибудь парой слов «что как, бро?». Никто не мог сказать, что Брайан шёл именно к Джозефу и именно, чтобы снова унизить, но все знали, что так оно и есть. – Как ты тут раньше меня оказался? – А чего ты так долго бегал? – невозмутимо отвечает Джош, отложив книгу неким чисто преподавательским жестом, якобы книга – наиценейшая вещь, но в душе мне плевать, смотря, словно он старше и мудрее, и даже создалось впечатление, что свысока. И не скажешь, что так может выглядеть панк, обычно подражание синонимично с преувеличенным пафосом. Тайлер боязно подходит ближе, смотрит на обложку «Виноваты звёзды», кажется, Мэдди любит фильм или он путает его с другим популярным фильмом «Бумажные города», тоже экранизация того же автора – Джона Грина. – Не понимаю, – Джош трогает свой пирсинг на губе, Тай думает разве можно, вдруг инфекцию занесёт, – почему всех задевает эта история? Здесь всё так статично и предсказуемо. – Ну, тебе разве не жалко персонажей? И разве настолько предсказуемо? – Тайлер не пытается «защитить», он не знаком с творчеством автора и ни одного его романа не прочёл, но не обязательно читать или смотреть, когда речь о чём-то популярном: в сети кишат спойлеры. – Настолько скучно и нет, не жалко. Я не вижу никакой романтики или душераздирающих сцен. Главные герои раздражают, они выделяются только за счёт своих диагнозов! И на галимом раке тянется вся книга! – Фанаты тебя разорвали бы, – Тайлер пролистывает страницы, словно имеет инопланетную способность к сверхбыстрому чтению. – Не раньше, чем я разорву книгу, – смеётся Джош. – А какие истории ты считаешь достойными? – Тайлер залезает на пианино, надеясь, что оно выдержит их двоих, мало ли, оно держится лишь на паутине либо это сбитая в фигуру пыль. – А разве они существуют? Тайлер зависает. Не по вине вопроса, а по вине задавшего его. Чёртов Джош Дан настолько красив, что Тай понимает одну простую истину – его привлекал сам Джош, он видел его сквозь внутреннее свечение, и когда оно утрачено, можно разглядеть именно ту красоту, называемую «естественной». Ревность, желание возвращаться к тому, кто сделал больно, ставя в приоритеты внешние данные и единичные хорошие разговоры – и такой ничтожный набор называют влюбленностью? Разделить одиночество – вот смысл всех любовных чувств. Использование другого ради заполнения пустоты. Людские отношения пылают корыстью и выгодой. Ничего настоящего нет. Пока так размышляешь, чтобы не считать себя влюбленным неудачником. – Прости, что не пришёл, – им нужно оторвать и этот пластырь, пока царапина не загноилась. – Я не специально. Застрял у Эллен… – Эллен? – интересно, приревновал ли, хотя что за чушь, кто будет ревновать малознакомого человека? Ты, Тайлер. – Кто она? – Девчонка одна, на бал с ней иду, – звучит неправдоподобно, как когда «ботан» уверяет своих «друзей-ботанов» в проведенной ночи с красоткой модельной внешности. – Я думал, с тобой никто не пойдёт, – неловкая пауза и взгляд «моя самооценка пробила дно океана», – эм, учитывая обстоятельства. – Кхм, я лишь проведу её, скажем так, а затем свалю шляться по городу, – Тай держится, чтобы не сказать «ты прав, со мной никто по доброй воле не согласился бы пойти». – Будешь свободен в тот вечер? – Получается. – Я вот тоже идти не собираюсь, – как бы между прочим начинает Джош. – Не с кем, – намёк как нельзя прозрачен. И если он его пригласит, то нужно отказать? Скорее всего так? Никто не станет нормально реагировать на то, что на бал пришла пара, где нет чёткого разделения – парень и девушка. Вспоминается, что обычно однополые отношения стараются гетеронормировать, вешая на кого-то ярлык: Тай уверен, что почти все слышали такой вопрос «а кто из вас женщина?». Люди смотрят через призму обязательной разнополости, и это один из факторов отрицания уж не слишком распространенного вида любви. – С тобой кто-угодно пойдёт, – подбадривает Тайлер, – почти кто-угодно, – он откажет. Слишком рискованно. Если тот самый «намёк» верно понят. Они живут не в том мире, а может, ещё не настали те года, когда можно парню взять другого парня за руку и никто не посмотрит косо, никто не нападёт и ни у кого подобный жест не вызовет желания убивать. Нет смысла противостоять, когда вас двое, вы никак не докажете, что разницы нет, всё, что будет совершено – провокация. А затем никому не стоит удивляться, если после бала одного из провокаторов найдут с разбитой головой, пока где-то в гараже, найдя старое тряпьё, кто-то будет вытирать свою бейсбольную биту. Тайлер очень боялся услышать, что скажет Джош. Вдруг он его разозлил? Вдруг у него появятся комплексы? Вдруг его найдут с проломленным черепом здесь? Не по себе становится, откровенно говоря. – Наверное, я хочу обернуть время вспять или вернуться в прошлое, – Джош старается уложить свои кудри как-то иначе, и он испуганно одёрнул руку, подумав, что неосознанно прихорашивается, – но наша реальность не даёт нам права на ошибку и никогда никто не исправит свои поступки. Да, можно измениться, стать «другим человеком», покрыть всякую дичь, что творишь, хорошей дичью, но это не сотрёт прошлого. Жестоко, не находишь?.. Но, – он смотрит на Джозефа, а тому вновь нравится цвет глаз Дана, – неужели мы не наладим то, что между нами? – Оно тебе надо? – немного грубо выходит, пока каждая клеточка тела вопит «а что между нами?». – Зачем ты с Брайаном общаешься? Какого хера, уж извини меня?! – он бьёт книгой по поверхности музыкального инструмента, поднимая небольшое облачко пыли. – После твоей вчерашней выходки, даже после того! – Они решили, что я не в себе. – А ты отрицал? Ты им повторил «Джозеф крутой»? Да точно нет! Почему противоречишь сам себе? – Будь таким смелым и многословным в других ситуациях, – Тайлер ведь высказывается, потому что знает, что его не тронут, даже если его одолевают сомнения, в глубине сознания он уверен в этом. – Блять. Я очень не хочу запутать тебя и выглядеть сложным, – но объяснения, что заметно Джошу, все равно прозвучат сложно. – Я делал выбор, пойми. Когда не выбираешь ни одно окружение, то оно стремится выбрать тебя. Невозможно оставаться в нейтралитете. Прожить ту самую жизнь, которой оды сочиняют, быть популярным среди отморозков или же общаться с теми, кто нравится? – Я тебе нравлюсь? – робко спрашивает Тай, смущаясь, хотя его вопрос не должен иметь того подтекста, чтобы сердце делало сальто. Но оно делает тройное. – Ты крутой, – эта фраза становится чем-то их личным, как песня Арианы. Джош думает, что либо очень сильный человек, либо полный идиот будет использовать скотч, но в этом своя извращённая крутость. – Мы не наладим, не вернём, – Тай спрыгивает на пол и идёт мимо рядов, поднимаясь на носочки при каждом шаге, жестикулируя руками, – но мы можем начать заново, – пожав плечами, напевает: – Но что если это твоя вина, а не моя? Что тебе от меня нужно? Что тебе от меня нужно? Джош идёт за ним, повторяя походку, стараясь скопировать каждое движение Тайлера. – Слышал утром. – «Твой голос всегда будет лучшим», – мысленно. – А я услышал от кого-то. – «И разве так бывает? Считаешь, всё по-настоящему?», – недоверчиво. Джош указывает на себя, поздно опомнившись, что нет вышивки с его именем. Тайлер замечает, что тот пытался сделать, и решил прервать не начавшуюся пока что клоунаду. – Я не имел в виду так буквально, – а сам все равно смотрит под ноги, снова разводы из грязи интересны. – Прости, – знакомиться заново было бы слишком нереалистично. Их второй шанс нереалистичен тоже, и высока вероятность, что не оправдается, что зря они поставили не точку, а многоточие. – Сегодня в восемь? – ведь как не крути, а то, что между ними – продолжение, а не новая глава. – Ты сделал свой выбор? – Не обольщайся, вдруг я не приду, – Джош подмигивает и уходит. И Тай даже хотел бы оказаться брошенным. Ведь кто он такой, чтобы испортить юность Джошу? И кто такой Джош, чтобы так бесцеремонно влюблять в себя? *** Тайлер ступает осторожно, неслышно, чтобы его не заметили мать и Роза. Последняя уж очень захочет с ним поговорить, ему кажется, что она знает о его «болезни сексуальной направленности», во время их последнего разговора, который был довольно давно, она сказала нечто вроде: – Мне было бы некомфортно с мужчиной-геем. Знала ли Роза о чем-то еще? Безусловно. С ней Келли делилась всем, что касалось её измен. И именно после её одобрения она «закрепила» регулярные встречи с любовником, даже приводила его в дом. Так Тайлер и узнал. Прекрасно слыша стоны и шлепки, обедал, пока еда не показалась столь мерзкой, ведь была приготовлена женщиной, кто трахалась там, где живут её дети и законный муж. С тех пор, стоит ему увидеть Розу, он невольно думает, что она только помогла разрушить брак и слышит вновь как стонала мать. От этих воспоминаний хочется потерять память. А ещё хочется превратить таблетки в пыль, которая станет «волшебной», если подмешать в алкоголь. Тайлер хочет найти в интернете больше названий, больше разбираться в дозировках, найти ту границу между кайфом и тем, что было у Бейтс. Зак точно в этом разбирался. Но он не оставил никаких мемуаров с подробными расчётами и описаниями последствий. И что бы он написал? «Привело к смерти»? Или ещё проще, что слышалось от него часто, что можно было бы написать на надгробной плите: «Ради Ребекки». Он был безумно влюблён. Как и она в него. Один лишь минус: её бывший был зависим, а она всего-то соглашалась пробовать, по чуть-чуть, разного. Ребекка, как ни старалась завязать, не смогла. А Зак, как ни старался помочь ей, угодил в эту яму сам. Ребекка на реабилитации, её бывший отбывает срок, а Зак лежит под землёй. Смешно. Да, именно смешно. Потому что такой наглядный пример не останавливает Тайлера. Он ведь не сидит на героине, например, он даже косяк не курил, только пил совсем немного, а это разве приведёт к остановке сердца? Нет. Такой логикой руководствовались те, кто однажды оказывается на месте той тройки. Такой логикой руководствуется Тайлер Джозеф. Просто настолько хреново. Вечер с Бейтс стал новым этапом: Тай решил поменять тактику. Телесные повреждения просто невероятно успокаивают, но нужно же найти другой способ, чтобы дать время зажить мелким порезам, чтобы не выглядеть как подставка для ножей. Выпивать – временный выход. Так ведь лучше? Зачем резать, зачем переживать насчёт видимости шрамов, закусывать до боли губы, чтобы не закричать, когда стоишь в душе, когда каждая рана обжигает как огонь, когда болит так сильно, словно в сердце попали иголки? Зачем терпеть мучения, если можно выпить и обжечь лишь горло, поднять настроение и спокойно смотреть на себя в зеркале? Даже если мысли не станут веселее, то все равно будет легче. Лучше иметь границу в семь на десятибалльной шкале. Изменения в мышлении Тайлера не произошли из ниоткуда и мгновенно. Это не произошло по щелчку пальцев. События, чёртовы события, каждый день, начиная с рождения ведут к определенному итогу. Просто некоторые дни становятся важнее и решающими. Никогда нельзя обвинять кого-то в не понравившемся итоге. То, кем мы становимся, не зависит от нас. Как можно винить себя, если твои действия, твои шансы на выживание – стрёмная игра, где находишься в странном пространстве, где ничего не сотрёшь, и люди, люди с которыми тебя связывает эта игра – навсегда останутся с тобой? Все разговоры, все переплетения судеб, все сделанные выборы, которые будут влиять на других – тебе не подвластно понять жизнь. Умеешь лишь крутить колесо, как мышонок в лаборатории. Некоторые итоги не исходят от того самого начала, когда впервые вдыхаешь воздух и начинаешь орать, некоторые были результатом тех самых дней, когда остаешься в одиночестве, когда впервые оказываешься столкнутым с лестницы, когда на тебя постоянно поднимают руку и обзывают плохими словами. Гребаные плохие слова. Именно эти ужасные минуты, а не рождение, приводят к травмам. В какой-то период травм становится много, мозг перестаёт справляться и абсолютно не замечаешь, как крушится психика. Не заметить довольно легко. В мире все помешаны на расстройствах, на симуляции, на стремительном выявлении диагнозов. Будучи среди тупого и ядовитого, тоже считаешь себя помешанным. Ведь в те двенадцать депрессии не было, а значит, никогда не будет? Но только тот раз был будто бы репетицией будущих симптомов. Тайлер не хотел признавать, он замечал, но сказать об этом было стыдно. Он и так не в рамках «нормальности», а пошатнувшееся психическое здоровье – штука, которую следовало скрывать. И смотря на таблетки, окончательно сделав свой выбор, как жить дальше, Тайлер мог не догадываться или же замалчивать один факт: период особенно тяжёлых последствий травм настал раньше, чем он принял решение. Волнение от предстоящей встречи затмило негатив, делающий всё вокруг пассивным (только лично тебя). Тайлер словно ходил по горячему песку или будто бы его били электрошоком, – настолько был взволнован. Крутился перед зеркалом, понимая, что если Джош рискует ради него, то стоит соответствовать настолько потрясному человеку. Стоит не бояться выделяться. Ради него он решил стать лучшей версией себя. Довольно навязчивая мысль, но как приятно идти на её поводу, не догадываясь, что получаемое наслаждение от того, что исполняешь свои желания – опасно, ведь никогда не известно какие желания придут на ум потом. Он зовёт Мэдисон. Подойдя к его комнате, она удивляется. Тайлер сидит на полу с вытянутыми трясущимися руками, и она бы сказала, что он находится в только ему понятном предвкушении. – Ты как? – она быстро осматривает комнату, чтобы убедиться, что её брат не натворил глупостей, что всё цело и на местах. – Ты чего так сидишь? – Мне нужно поесть, принеси, пожалуйста, – Тайлер отползает к двери, дав понять, что будет ждать на этом же месте. – Там та сука, не хочу слушать всякое по типу «нашёл девушку?», «а когда найдёшь?», «тебе же должны нравиться только девушки, ведь геи – не замена им». – У тебя хорошее настроение? – предполагает она. Нет, у него хорошие цели. Возможно, что после их выполнения Тайлер станет самым обычным подростком, который будет убиваться из-за успеваемости в школе или неразделенной любви? Начать меняться, начать любить себя, заботиться о себе – это лечит, и в один день он не будет запуганным и расклеенным, – возможно ли? Больше не заставлять себя выполнять что-либо, а делать по собственной инициативе, не уродовать тело, а наоборот, помочь скорее восстановиться, улыбаться от прекрасного самочувствия… – Очень! И побольше. Нужно много есть, – он обнимает себя, – накопить витамины и тогда я стану лучше и настроение будет на позитиве навеки. – Потом ведь ныть будешь, что растолстел, – Мэдди идёт на кухню, не подозревая, что толкнула костяшку домино, мысли Тайлера зациклились на последнем «растолстел». Это вовсе не складывалось в представление «стать лучше». Целых полчаса он сидел над разложенными на постели тарелками и винил себя за каждый кусочек, глотая по большей части слёзы. Он не хотел идти к Джошу. Тайлер же не идеален. *** Джозефу было холодно. Он придерживал капюшон, постоянно срываемый ветром, ноги промокли, но он не видел смысла обходить стороной лужи. Некая эйфория исчезла, не соизволив задержаться на пару дней, чтобы избавить от необходимости создавать её искусственно. На смену ей пришло саморазрушение: подняв руки над собой, лёжа у окна, наблюдая за взрывами туч на небе, Тай видел, как разлетается на звёзды, и вновь сосредотачивал взгляд, чтобы понять, что он жив, а не исчез, осев искорками на мебели. А затем опять позволял себе стать космическим. Он хотел придти на встречу отдохнувшим, красивым, сыграть роль и вжиться в неё, навсегда застряв в образе вполне счастливого человека. А идёт неохотно, с полным опустошением эмоций, прогоняя по пути иллюзии и выворачивая душу наизнанку для тех самых родных демонов. Тайлер несколько раз разворачивался, чтобы вернуться домой, но умолял себя не вести как ребёнок, быть ответственнее, его уже второй день ждут. Джош не заслуживает такого, но стоит потратить время на то, чтобы сказать лично… «Я покончу с собой так скоро, не надо привязываться, прошу, я только сделаю больнее». Тайлер знает как больно терять близкого. Знает, каково постоянно кричать и биться об стены, глотать успокоительное, обвинять себя, что не успел, что был так слеп. Думать, почему так мало времени уделил умершему, вспоминать все ссоры и думать, каким же был идиотом, ведь ссора легко могла оказаться последним вашим разговором. Как бы ни любил кого-то при жизни, понимаешь, насколько сильна эта любовь, если потеряешь. Просыпаться из-за кошмаров, видеть как накрывают его лицо, освещаемое не солнцем, а сиренами, кричать во сне, пока не прибежит кто-то из родителей, закрывая рот рукой и держа тебя, прижимая к кровати. Не сдерживать слёз, когда они говорят «тише, тише…», а тебе больнее, чем им. Тебе больнее, ведь не только ты любил, но и тебя любили. И Зак, умирая, понимал, как ему дорог брат. И его звонок… А с Тайлером спала мать, обнимая, но он не мог при ней сомкнуть глаз и смотрел на тёмный силуэт у кровати, подавляя очередные крики. Если бы он хоть раз попросил не уходить, – Да, конечно. Я передам, что ты ночуешь у Ребекки. если бы предал его, рассказав обо всём Келли и Крису, – Ничего странного в его поведении я не замечал. если бы выбросил то, что находил в его карманах… – Это твоё, не теряй. Джош обнимал, заставляя себя быть каменным, не расплакаться перед Тайлером, которому и от своих слёз было ужасно. Он крепко сжимал друга в своих объятиях, каждую секунду прикасаясь к нему губами, повторяя, что тот не виноват. Они стояли посреди стадиона, под темнотой, оба замёрзшие, но холод, исходящий от Тайлера, заставлял сердце покрыться ледяной коркой. Джош не знал, как облегчить страдания, он не мог забрать его личную боль, только прочувствовать. Когда Тайлер бежал навстречу (Дан сначала подумал, что тот так сильно торопится, обрадовался) и накинулся на него, рыдая, привычная улыбка растворилась, как тот горький кофе, и такой же горькой оказалась история, которую он пытался рассказать, задыхаясь, отчего Джош буквально держал его от падения. Тайлер говорил быстро, много, повторяя, что ему тоже осталось недолго, повторяя, чтобы Джош ушёл, оставил его здесь, дал умереть уже сегодня, на ебаном стадионе, где собираются фанатки Брайана, оставил его в холодную ночь, чтобы его лёгкие воспалились, чтобы кровь остывала, что он заслуживает именно такой смерти, что он заслуживает умереть в одиночестве от невыносимой несправедливости. Но вместе с этими словами он так отчаянно цеплялся за него, мозг до последней секунды не даст вам умереть и Джош смог сказать только: – Сегодня ты не вернёшься домой, приятель.