Тёплый ванильный

Что можно сказать о насильном контроле эмоций? Если не переставать надувать шарик, то он лопнет. Здесь тот же принцип. Чем дольше копишь всё в себе, но стоит уточнить, что «взрыв» произойдет от негативного, тем серьезнее останутся повреждения. Причины лить слёзы есть ежесекундно, стоит только отбросить декорации, как останешься тет-а-тет со всем, что направляет тебя в петлю. Оно выше тебя, объёмнее и ничем не противостоишь. Тайлер ходит вокруг этих причин и старается выработать в себе привыкание, чтобы это (глыба причин) стали аномалией в сознании. Сидит в ванной в одежде, для конспирации – с включенным душем, кусает пальцы и позволяет большинству травмировать его снова. Теперь он специально вспоминает как его избивала мать и повторяет себе «не стоит слёз». Вспоминает Зака – «не реви». Смотрит на свои руки, проверяет их дееспособность (после тех порезов она не будет прежней) и не позволяет себе плакать. Он называет свои тренировки избавлением жалости к себе, через время он поймёт, что успешно провалился. Именно тогда, за миг. Тайлер испытывает некий зомбизм. Ходит «ветренно», и это никак не подражание или цель попасть в образ, от недостатка энергии, вызванным голоданием, «хромает» координация. Ему кажется, что он способен понять мышление страдающих анорексией, но Тайлер своей голодовкой никак не приближался к этому заболеванию. И сколько он не ел? Последний раз – перед встречей с Джошем. А эта лёгкость в теле, эти задурманенные мысли, головокружение, которое испытываешь от резкого запаха, – он бы изморил себя голодом до смерти, если бы это не было таким долгим по времени. И Джош, который всё чаще будет рядом, и семья, которая может взять контроль над его питанием, приведёт к тому, что его протест останется чем-то мимолётным и всё же добавит своей корректировки в общее состояние. Ненависть за каждую калорию. Он будет стараться придумать пути обмана и подобное, но блевать после приёма пищи не получалось, тем более организм, стоит ли просить прощения за выражение? – не дебил, с каждым разом всё сложнее будет «возвращать» съеденное. Тай слышал, что от антидепрессантов уменьшается аппетит, но боится, что вдруг они начнут ему помогать, что, конечно же, полный бред – не от убежденности, что препараты бездейственны, а из-за того, что самолечением заниматься крайне опасно, когда речь идёт о ментальном здоровье. А последний вариант, который он посчитал самым верным, да и от обратного эффекта он не расстроится, ведь когда находишься под кайфом, то какое тебе дело до ебанной калорийности? Он очень жалеет, что не своровал ничего у Зака и что его брат ничего не припрятал (после смерти каждую лазейку его комнаты проверили на наличие заначек). Вся эйфория от зомбизма, все мысли о стремлении стать лучше вперемешку с суицидальными породили новую идею, которая билась обо все стены запретного блока, желая стать навязчивой. Тайлер решил, что наркотики – это хорошо. Он не будет от них зависим, более того, он вряд ли успеет попробовать на них «сидеть». Люди делятся на два лагеря: верят в сериальные истории про наркоманов, где они всё те же успешные счастливчики, разве что с дозой на постоянной основе и те, кто верят лишь в ужас, в притоны, где люди убиваются в муках: язвы на теле, гниль из мест уколов и так далее. Они знают, что одинаково правы? Им рассказали об этом? Зак не воровал из дома, у него не было ломки (при недельных перерывах, но Тайлер не знал, с какого периода начинается ломка, так что просто считал, что всё не критично), он не выглядел плохо наподобие: белая кожа, чёрные круги, отсутствующий взгляд. По нему сложно было сказать, наверняка лишь врач в этой сфере смог бы увидеть какие-то скрытые признаки. Зак радовался, жил, наслаждался, смотря на него, появлялись ошибочные убеждения, что наркоманом быть не страшно. но ведь даже слово звучит страшно наркоман Избавление от страха перед матерью и отцом, точнее, работа над этим, бросала Тайлера в путаницу, так как он никак не мог найти компромисс, золотую середину между поведением и некими моральными устоями. Тайлер был из тех, кто никогда вслух не сказал бы мат по отношению к родителям и это не из-за боязни, потому что он боится знания, что они живы, какое-то нецензурное слово особой роли не сыграет. Вопрос воспитания, не более. Думать о них, говорить за их спинами – да, без проблем, но лично – никогда. Он презирает тех, кто себе позволяет подобное, потому что, чёрт, это непозволительное хамство, каким бы «панком» ты себя не считал. Наверное, это единственное, что он не мог принять в Заке. Но во имя своей большой любви к брату он смирился с очередным минусом и даже размышлял стоит ли ему и в этом ключе стать как Зак. Иногда витают мысли, что они были близки, ведь Тай подражал ему. «Может, это не я привязываюсь к людям? Может, я стараюсь привязать их к себе?» Тайлер слишком самоуверен в своём самоубийстве, нет, он даже не рассматривает вариант второго шанса, для него уже всё кончено. Эти намерения уже не покинут его. Он думает, что и так дал себе достаточно прожить. Желание умереть (коим оно и было, до желания «не жить» ещё предстоит дойти) лишает ответственности, всё больше соблазняет идея про последний день и тому подобное. И пусть невидимые лапы бессознательно дерут за что бы ухватиться, лишь бы не убивать паразитов – демонические отростки, отвественность ищет кнопку «покинуть чат». Тайлер бросает три кубика льда в стакан с бейлисом и пьёт через трубочку, прижимая её к льдинкам, – очень охлаждающе и приятно на вкус. И пусть алкоголь тоже калорийный, но он всего-то жидкость. Голову сносит практически моментально. Коробки с детскими воспоминаниями, которые и в том самом детстве являлись воспоминаниями, покрыты пылью и паутиной. Даже пол в пыли, ну конечно, кто ещё кроме Тайлера убивается по ностальгии? Становится ясно, как всем плевать на прошлое, на их светлое прошлое, что даже Келли с её ненормальной любовью к чистоте не решалась заглянуть. Но кассеты, нужда в прошедших хороших днях сильнее, чем неприязнь к паукам, которые однозначно где-то прятались между картоном. Тай вообще не любил длинноногих насекомых, его первые галлюцинации были связаны с ними. Он постоянно вскакивал с кровати, ведь ему казалось, что по постели ползут пауки, и он упрямо искал их, переворачивая всё вверх дном, но никого подобного не удавалось увидеть. Но веры в «померещилось» не было, много раз продолжал наблюдать за кроватью со стороны, глазел по сторонам, ожидая, что кто-нибудь да приползёт. Уже потом галлюцинации становились серьезнее, обретали силуэты, увеличивались в размерах, приобретали различные формы. Смотря кассеты, он будет видеть змей, они ползут по его рукам, он понимает, что они нереальны, но глаза рисуют ему эти точки, по которым можно соединить картинку. Это могли быть очередные игры воображения. Или очередная поломка. Или как ещё говорится… глюк? Слуховые точно реальны. Тайлер убирает найденной на верхней полке старой кепкой паутину и достаёт кассеты – у них особый запах. Он помнит камеру, с которой он и Зак постоянно носились, снимая друг друга и солнечные летние дни, через эти записи можно почувствовать теплую струю воздуха, ощутить себя вновь дитём, когда не ощущаешь пыли в носу и травинок в волосах. Они умели лишь нажимать на кнопку записи и останавливать съёмку, даже не понимали как именно всё сохраняется на кассете. Любили пересматривать снятое вместе, но всё же приходилось смотреть по очереди, потому что не умели настраивать телевизор; постоянно с нетерпением ждали пока кто-то из них закончит прислоняться к трубе с линзой на самой камере, зажмурив один глаз. Теперь он смотрит в одиночку. На огромной плазме, допивая бейлис. Вроде всё располагает к минимальной улыбке, но не получается. Они были радостными детьми, не знающими что их ждёт дальше. У них остановились бы от испуга сердца, их детские сердца, если бы им рассказали обстоятельства их смерти. вместо крови бежит яд, вместо мозга – каша Тайлер, к сожалению, не верит в загробный мир. Он очень хотел бы, чтобы это оказалось правдой, но без всякого ада и рая, он хочет верить, что для умерших есть своя планета, что-то неосознанное, лёгкое, словно пар, чтобы без резкого света, который прорезал бы повисшее умиротворение. Место, где души – новые мы, другая степень эволюции человека, – обретали бы покой, бесконечный сон в расслаблении на цветных облаках, вознесшихся над дорогами. И встретить бы там брата, повторить бы «я люблю тебя», сказать, что понимаешь почему он выбрал невесомость, чем существование в грязной бактериальной оболочке. Он рассказал бы, что покончил с собой, рассказал бы, что в последние дни своего нахождения в тьме пил алкоголь и был влюблён, вероятно, что безответно, а ещё, что хотел закончить так, как он. От передозировки. Злился бы Зак? «Он гниющий кусок мяса, он не следит за тобой с небес». Тайлер сам не заметил, насколько стал чувствительным (если так вообще можно определить) его слух. Он прислушивается абсолютно ко всему, весь хаос пытается разобрать на ноты, отсеивает ненужное, чтобы слышать интересуемое. И даже при желании покончить с собой главная нота – безопасность. Это касается голосов семьи, когда думаешь, что они точно говорят о тебе. Это касается слышимости нахождения кого-нибудь из них рядом. Это даже касается их дыхания, к которому Тайлер тоже прислушивается, чтобы определить чужой настрой. Он разбирает весь мир на молекулы, пока сам на них распадается. – Тайлер, ты вообще помнишь какой день? Хватит заниматься фиг пойми чем, – он слышал её, даже когда всё внимание уделял воспоминаниям. Инстинкты, рефлексы – неважно. Возможно, он нуждается в этой безопасности, чтобы ему не помешали совершить задуманное. Единственное объяснение почему он закатил стакан под диван, развернул руки так, чтобы не было видно повреждений и думает, как ему стоит отвечать и слышен ли запах алкоголя. – Фиг пойми чем, – он хотел бы посмотреть на Келли злобно, но решает не раскрывать муть, что плещется в его глазах, прозрачность, где падаль, самоуничтожение. – Это я и Зак. – «Если ты не забыла о нём, у тебя ведь трое сыновей, кстати, один из них мёртв, другой – мелкий идиот, который вырастет вашей копией, ха, а я просто гей». – Хватит играть в социофобию! Тебе следует общаться, чтобы быть радостным. К тебе ведь потянутся, узнают, какой ты человек и мне больше не придётся смотреть в каком виде ты позволяешь возвращаться домой. Ты не ценишь наш труд, Тайлер, вовсе не ценишь. – Позволяю возвращаться… – она, блять, думает, что он специально ищет проблемы? Первый провоцирует? – Бал уже завтра, и все, насколько мне известно, сегодня заняты подготовкой. Но ты же у нас особенный, решил, что твоя помощь не нужна? Почему ты не в школе? Ты обленился. Ты делаешь всё не так. Зачем ты портишь всем праздничное настроение? Тайлер, я ожидаю худшее Рождество за эти года, спасибо тебе за это. – Да что с тобой?! – он смотрит не на неё, а на чёрный экран. Келли держит кассету в руке и сильно сжимает. Стоит ли ей говорить, что она таким образом сломается? Может, она и пытается сломать? Может, она своими словами злит сама себя, чтобы оправдать поломку? А плохо ли это? Пусть она уничтожает память о Заке, ведь Тай не хотел, чтобы после его смерти Зак остался в их руках. Если кассеты уцелеют, он обязательно их продезинфицирует… Лента струится меж её пальцев, она словно ломает нечто, на чём держится состояние Тайлера. Келли бросает испорченное рядом с ним на диван. – Я поговорю с отцом, ты переходишь все границы! Ты не смеешь так со мной разговаривать! Учти, мы любыми способами вправим тебе мозг. Эти твои модные игры, клянусь, что ты избавишься от своей болезни. Если запреты быть, – она оглядывается и зажмуривает глаза, – геем на тебя не действуют, – это слово делало ей больно физически? Это делало ей физически так же больно, как было Тайлеру, когда она его избивала? – Так игры или болезнь? – теряет контроль, но лишь бы не плакать. – Я ни во что не играю, – незаметно давит на порез, чтобы притупить эмоции, – а любовь не заболевание, – «не моё заболевание». – Мальчик и девочка – это любовь. А то, что тебе кажется правильным – болезнь. И если ты заразишь этим кого-то, то ты мне больше не сын. «Ты, чёрт возьми, уже для меня не мать». – Я знаю, в твоём возрасте хочется быть необычным, идти против всех. Но зачем становится тем, кого ненавидят? Ты уверен в том, что прав, не знаю, откуда подобное в твоей голове. Тайлер, я хочу помочь тебе и отец тоже, и Джей, и Мэдди. Перестань сопротивляться, позволь спасти твою душу. Мы все достаточно настрадались, а ты продолжаешь жить в том периоде, когда нашу семью покинул Зак. – Он не покидал семью! – Тайлер резко встаёт и ждёт пока исчезнет темнота. Келли точно видит, что он не стоит ровно, переступает с ноги на ногу, стараясь удержать равновесие. – Он не собрал свои вещи и свалил в Канаду. Он умер! Понимаешь? Вы так его довели, что он умер! – Ребекка познакомила его с дрянью, мы ни в чём виноваты. И тебе незачем винить нас, – подумав, она добавляет, – и себя. – Плевать, – Тайлер проходит мимо, ненарочно задевая Келли плечом. Но извиняться он не стал. – Что ты сказал? – Я сказал, что мне плевать, – с этими словами он достаёт бутылку и демонстративно пьёт, смотря прямо ей в глаза. Жаль, что нельзя затащить её в пропасть радужной оболочки, где на деле нет ничего радужного, лишь тёмно-синий мрак, который бьётся об скалы светло-телесного цвета, поглощая, мешаясь, и всё буйство скрыто за толстым стеклом, но довольно хрупким. – Дело не в том, что я гей, – язык начинает заплетаться. – И не в Заке. Всё началось из-за тебя! – вначале показалось, что Келли толкнула его, но она держалась на расстоянии, а зрение все равно плыло вниз, пока Тайлер не понял, что на ногах еле держится. – Ты думаешь, я не знаю, с кем ты трахаешься?! Я не знаю лишь как дав... – он так и не договорил, его буквально заткнула пощёчина. – Ты всего-то пьяный лузер, не достойный нашей семьи, не достойный быть в этом доме, не достойный называть отца и мать своими, не достойный жить. – Мне уйти? – Тайлер ждёт удара, он готов стоять на коленях и терпеть, ведь удары кончатся, а затем кончится всё. – В таком состоянии? Протрезвей, – она спокойна? Нет, правда, она даже не пытается навредить ему ещё физически. – А затем мы обсудим твоё поведение. Вдвоём. И то, что тебе кажется. – А-а-а, – Тайлер победно ухмыляется. – Страшно, что расскажу о твоём любовнике отцу? Я хоть и не достоин его так называть, – он делает ещё глоток и чувствует, что не может проглотить. Без льда тяжко. – Не выводи меня! И я сделаю тебя нормальным! – Я норм… ал… блять… – бейлис выливается изо рта, Тайлер не успел забыть, что так и не проглотил, просто реакция на «нормальный-ненормальный» быстрее. – Я ухожу! Из дома, навсегда, бля, ухожу! – Хлам помочь собрать? – её явно веселит поведение и заявление сына. – Не нужно мне ничего, – идёт в прихожую, ищет обувь, а картинка так и тянет вниз. Ботинки не утруждается зашнуровать. – И это мне не надо, – бросает куртку на пол и опирается на стену. – Во-о-от, – он обнимает бутылку, – это я заберу. – Позорище, – Келли поднимает куртку и накидывает ему на плечи. – Холодно. – Уйди, – он снова кидает вещь на пол и переступает порог. Он понимает, что поступает очень глупо и выглядит, наверное, как свинья, но тело его не слушает. – Мы не закончили, помни! Вернёшься – будет серьёзный разговор. Сейчас бессмысленно, алкаш. – Я не вернусь! – кричит Тайлер, перебегая дорогу. *** Асфальт покрыт коркой льда, еле приметной, даже не хрустит под ногами, лишь смотря куда-то дальше, чем на елозившие шнурки, можно увидеть мраморный тусклый узор, разбившийся местами под чужим давлением. Путь, далеко не сказочно-изумрудный, ведёт к школе, где ученики занимаются подготовкой, знаете, украшают и декорируют всяко, чтобы потом наделать фоток. Но не стоит сомневаться, что они справятся на все сто процентов, а как же иначе, фотки без эстетики не имеют смысла. Не то время, когда пытаешься запечатлеть хороший вечер и его атмосферу, теперь важно находить эту атмосферу в мелочах, издеваться над приложениями с фотообработкой: стиль ретро, затёртости, искусственные блики поверх реально бликующих или вырви-глаз неон. И надпись какая-нибудь, найденная в книге по философии. Зубы стучат, моргаешь – словно и не глаза вовсе, настолько не хватает тепла. Тайлер не хочет смотреть вперёд, не хочет видеть вопросительно смотрящих прохожих, не знает, есть ли они на этих чёртовых улицах. Он хочет в тот класс, остаться с собой, продолжать пить, потому что резкий перепад температуры от плюса к минусу немного фильтрует ясность от тумана (а ещё лучше и начинать и заканчивать в минусе, так выпьешь намного больше). А зачем ему ясность? Он достаточно насмотрелся на вскрытую истину, чей кошмар стекает в слив под операционным столом. Очутившись внутри, где есть необходимое тепло, Тай не спеша направляется в «заброшку», каждый шаг разносится эхом, а в ответ – голоса, десятки голосов, слившихся в единый. И возможностей его слуха не хватит, чтобы понять, есть ли в том потоке голос Джоша. Тайлер проверяет шкафчик, но ничего нового, даже мусора в два раза меньше. Вокруг так пусто, что это место походит на сюрреалистичное, таинственное, да, опять тот конфликт между видимым и слышимым. Стены меняют угол наклона, – Тайлер не двигается. Коридор становится длиннее, – Тайлер не пугается. Лампы мигают, голоса всё громче – Тайлер не может. Грохот. Джозеф вспоминает сколько лиц здесь находятся и убегает, казалось бы, по такому знакомому маршруту, но часто попадает в тупик, не может вспомнить где именно что находится. В его голове будто сотни Тайлеров потерялись, одним всплеском, движением протыкая сотню параллельных вселенных, засаривая чужеродным каждую неповторимость. Всё так запутано, вместо мозга – каша хаос снова глядит сверху, надменно, проблемы заглядывают поинтересоваться когда ты убьёшь себя из-за них, организм, мягко говоря, охреневает от недостачи энергии, он просит еды, а не обжигающую тошнотворную микстуру. вместо мозга – каша туман вместо теряюсь помогите «Скоро я покончу с собой». Тайлер проходит мимо пианино, пробежав по клавишам пальцами, звуки были без любой эмоциональной окраски, такие серые и словно ненастоящие. Залезает на пыльный подоконник, прислоняется к грязной поверхности окна. «Нажраться бы сейчас таблеток всяких». И если в нынешнюю секунду Тайлер не вспомнит по вине состояния, задыхаюсь мне плохо пожалуйста тону то когда-то он мог наизусть рассказать от каких лекарств можно умереть, а где передозировка приведёт лишь к проблемам со здоровьем. Однажды он украл у матери шприц (она как раз проходила курс уколов из-за аллергии), в ту фазу, когда очень хотелось умереть, неконтролируемое желание, голос постоянно твердил об этом. Если вколоть себе пузырь воздуха, то это приведёт к остановке сердца. Ему показалось, что нет варианта более простого, он даже думал, что это безболезненно, пока не вычитал, что боль будет адской. Тайлер не хотел умирать в муках, как минимум, тогда он сконцентрируется на физических ощущениях и погаснут проблемы. Тайлер не знает каким способом уйти из жизни. Он ещё думает. И приближает необратимое. Первый пункт – предсмертная записка. Второй – суицид. И где-то перед первым пунктом, как пролог в книге, теряется «объяснить Джошу». Рассказать ему, что смерть не так далека, она постоянно с нами, как обратная часть листа, как не видимая стена за шкафом. Пусть Джош знает, пусть решает, оставаться ли с ним, есть ли смысл их дружбы на несколько дней. Чтобы не было сюрпризов, чтобы они сказали всё, пока это возможно. Он надеется, что его не станут отговаривать, это глупость, заблуждение, что поговорив единожды «ой, ну не надо, прошу» человек скажет «ну ладно, я подумаю». И Тайлер не верит, что передумает, что будет давать бесконечные отсрочки, тогда уже вопрос в том, действительно ли ты готов быть выпотрошенным изувеченным телом в гробу. Готов бросить всё, остановить развитие, больше не получать новый опыт? Понимаешь, что твоя смерть отразится на всех, кто тебя знал? Представляешь, как ты, чёртово дохлое никто будешь валяться в морге с остальными чёртовыми дохлыми? Суицид – это не чувства как тебе хуёво напоказ. Никто не будет думать, какой же ты бедный и несчастный, ты будешь в их глазах тем, кто умер от собственных действий. Тебя не станут больше любить, если не любили при жизни. Тайлер дергает ручку на окне, пытаясь открыть, но не получается. Его тошнит и глаза закатываются, ему бы проблеваться, а он продолжает тонуть. Резко встряхивает головой и вскрикивает от резкой боли. Теряет счёт времени, чаще погружается в темноту, наверное, он здесь и уснёт. Ручка проворачивается в нужную сторону и он распахивает окно, вываливаясь из него по пояс, вдыхает полной грудью и кашляет. Безвольно висит так, лишь через минуту немного приподнявшись, чтобы кровь не «сливалась». Блюёт прямо из окна и счастливо улыбается, пока внутренний голос не начинает терроризировать. «Почему ты не дал себе умереть? Это мог быть твой шанс! А ты стремишься спасти себя, перестань блевать, захлебнись этим!» Он делает небольшой глоток бейлиса, чтобы прополоскать рот и от омерзения его трясёт. Как он мог пить такую гадость? Разве не ему так не нравился алкоголь? Не он ли беспокоился о Заке, когда тот начал часто выпивать? «Я любил Зака. Но я не люблю себя». Тай смотрит на небо, феноменально синее, с серыми тучами. Тайлер думает, что вернувшись домой, у него не будет времени вот так смотреть на непостижимое. А он вернётся. Ему некуда идти, у него ничего нет. Он не совершил побег, потому что для него нужно слишком заморачиваться, да и сбегают то ради лучшего, а многие ли сбегали, чтобы покончить с собой? Может, Тайлер станет тем исключением, кто уж знает. Он не представляет чего ожидать, будет ли грядущий скандал худшим? С такими мыслями он почти засыпает, ветер убаюкивающе треплет волосы, будто некто любящий играет с ними, а затем нежно, невесомо очерчивает губы. Джош шумит, не специально, наверное, он и не подозревал, что Тайлер практически спит. Тай настраивается на разговор, зевает, и в последний раз поднимает взгляд на синее небо. Уже не будет так красиво. – Здравствуй, mon cher, – или подходящим было бы «mon ami»? – Так вот где пидор прячется постоянно, – голос вовсе не mon cher и не mon ami. – Ох, чёрт, – как он догадался прийти сюда? Неужели Дан сказал? «Нет, мы же друзья. Со странностями, но друзья. Он не предатель. Я должен в это верить. Я должен верить… Я верю». Брайан расталкивает стулья, которые не так уж и препятствовали, подходит к Джозефу, пока того чуть ли не парализует от очередной безвыходности. Его шатает немного стоя, он не убежит, он слаб, сейчас тот случай, когда он позволит. Случай, когда Келли права. Тай вспоминает их последний разговор. «Почему это неизменная часть жизни? Такой чёртовый круговорот, цикл непрерывный». – Пошёл к чёрту, сраный гомофоб! Ты просто признаться не можешь, ссыкло! – крик ради крика. Интуиция говорит, что этот ублюдок не гей, а псих, неадекватный. И неловко становится, что сказал абсолютную ложь. А ложь способна задеть сильнее. Брайан сильнее. Он прижимает его к треснутому стеклу рам. Моцарт? Вагнер? Штраус? Вдруг стукнет его со всей силы, чтобы крупные осколки вонзались в череп? И вновь писклявый голосок, который одновременно слышится как оглушающий гром: «Благодари, Джозеф, тебе снова дана возможность! Не сопротивляйся! И ты на том свете, а он за решёткой, чем тебе неугоден таков расклад?» Вот так? И что-то очень сомневается, что его просто не изобьют до потери сознания; такие люди, которые усложняют жизнь изгоям, всего лишь трусы, поднимающие самооценку за их счёт. Если бы Тай не пил, то кто знает, хватило бы решимости дать отпор: отомстить за всё сделанное, за Мэдди, за телефонные звонки. Почему бы ему не умереть раньше Тайлера? «Ненавижу». – Я хочу твоей смерти, – шёпот. Джозеф кипит злостью, да, он всё же попробует, сколько можно быть жалким и рыдать? Убирает его руки от себя, и Брайан шипит, будто тайлеровы прикосновения противны. – Что ты сделал с ней?! – а если и впрямь из него торчит осколок и он умер? И теперь это послесмертный сон, где он противостоит одному из главных врагов? Или не умер, но повреждение привело к необдуманности? Исчез инстинкт самосохранения? Или впервые сработал? – Джозеф, умом тронулся? Тай хрустнул костяшками пальцев, намекая на готовность вмазать. – Какого хера ты полез к Мэдди?! – Я не хочу думать, что она как-то связана с таким дерьмом. – Да ты что… А она воспитывать тебя хочет. Изменить. Ты думаешь, что станешь для неё важнее семьи? – Не бреди, ей похуй на вас. – Я знаю, что у тебя на уме, – не унимается Тайлер, отчётливо читая у стоящего напротив «ты ничего не знаешь». – Она с тобой, чтобы защитить меня, как тебе такое, а? Вот и доказательство, что ты ей не нужен, что ты всего лишь инструмент, которым она чинит разногласия. Ты для неё никто. Его рассмешили эти слова. – Безмозглый педик, это доказательство того, как всё хреново в твоей семье. С Мэдди мы знакомы ещё до того, как ты, урод, появился в школе. Что ж, впервые у них вышел такой полный диалог. Тайлер ударяет его по лицу раскрытой ладонью, резко, и тот отошёл, хватаясь за нос. Он видит текущую алую струю, осознаёт, что он, чёрт возьми, смог «вмазать по ебалу» самому авторитетному человеку среди учеников. Если выберется из этого класса, то первым делом поест. И выспится. Он полностью управляется адреналином, и, кажется, фортуной. Но находись бы в его организме алкоголь, то никакой бы адреналин не помог. Как никогда счастлив, что проблевался. – Теперь вполне законно можно спихнуть на самозащиту, – Брайан облизывает губу, размазывая оставшуюся на языке кровь по верхнему ряду зубов. Ему хорошо от предвкушения. Тайлер отходит к сломанной мебели, кажется, скоро он будет лежать около неё, тоже сломанный, как кукла, которой вырвали руки и ноги, а лицо разукрасили фломастерами, да так, что подобные лица фигурируют в скримерах. Наверное, он будет как мягкая игрушка с тем ватным наполнением, что привыкли «ватой» называть, но да, его разорвут, а белые клочки украсят этот кабинет, как иней деревья. Но так не хочется, чтобы к нему прикасались, чтобы обезобразить, Тайлер сжимает металлическую трубу, заметив её взглядом, он даже не раздумывал о последствиях. Пыль остаётся в ладони. – Что тут происходит? Тайлер глубоко вдыхает и готов расплакаться от такого неподходящего счастья, ведь услышав его голос, подумал о том, что теперь он не один. И вовсе не в физическом значении. Джош невероятный. Джош потрясающий. Джош – первый человек, в которого Тайлер влюбился. Его руки в блестках, значит, он не из тех, кто остался в стороне, он тоже помогает готовиться к балу. Тайлер думает, что мать бы оценила этот поступок (это же подразумевает общение, участие в активной школьной жизни), думает, что понимает любовь к блестящему, даже рад, что живёт во время подобного «тренда», думает о Мэдди, о её улыбке, космических глазах и пофигистичному отношению, он думает про то утро, когда они шли держась за руки. – И ты заебал звонить! – кричит Тайлер на растерянного Брайана. – Какие нахуй звонки? Кто понимает, что оболочка, в которой развивается сознание, «впихнута» в те истории, благодаря (нет, вовсе никакой благодарности) чему и формируется личность? Это удивительно. Прикрепленные к костям мясо и органы, где по всяким синим проводам течёт необходимая «водичка», естественно имеющая настолько красивый цвет, в итоге – неповторимое существо, передвигающееся на двух конечностях. Оно может мыслить, оно разумное, оно одно из сложнейших произведений природы. Но не всегда «шедевры» занимают законные места в галерее. История Тайлера могла бы привести к тому, что он стоял бы на поле, сжимая биту, не видя ничего перед собой, кроме мяча и не зная ничего кроме того, что он обязан отбить. А всё свелось к тому, что он смотрел на человека с окрашенными в красный зубами, чуть дальше стоял ещё один, сияя; и как те параллели, загрязнившие одна другую, – движение было одинаковым. – У меня столько вариантов твоего убийства было, что аж виски пульсировали, – произносит с пугающей отрешенностью, что убей, не помнил бы убийства, ещё сказал бы, что не управлял своим телом. – Нет! Стоп! – Джош подбегает и разжимает пальцы друга, боясь, что часть от поломанного металлического крепления станет причиной ареста, если всё продолжится. У Брайана трясутся руки и он сдавленно мычит, трогая место удара. – Надеюсь, болит так, словно мозг давит со всех сторон, – Тай наклоняется к нему, сквозь полуприкрытые глаза все равно каждый утонет в глубине омута, он смотрит на этого жалкого насильника, теперь тот не выглядит таким всемогущим как обычно. – Если ты подойдёшь к Мэдди или ещё раз позвонишь, то я убью тебя. Тайлер наслаждается последующей тишиной, потерянным даром речи, он закрывает глаза, не боясь это сделать перед ним. Не боится быть в неведении. Кто же из них опасен сейчас? Брайан смотрит на Джоша, по нему заметно, что надеется на него, ведь он начал эту «миссию спасения», так почему остановился? Почему он не швыряет этого гомика по всей площади? Последнее, что он мог представить, что ему придется задумываться, кого поддержит Джош. Тай тоже смотрит на него, также требовательно. Их взгляды доставляют дискомфорт и Дан понимает, что его ставят перед выбором. На чьей же ты стороне? Вот их вопрос. Теперь не получится притворяться. – Забей на него, – говорит, смотря между ними, из-за чего двоим кажется, что смотрят именно на него, – может, виски-кола? – но никто не отвечает, ведь каждый всё-таки ожидает выбора не в свою пользу. Джош же допускал мысль, что пошёл бы с тем, кто первый бы согласился на предложение, но он не хочет вновь становится предателем, просто некоторые мысли, связанные с некой игрой людьми, очень мешают делать то, что должен. В чём главная проблема Джошуа Дана? Пряча свою трусость, он забывается, а затем украшает себя «неформальностью». – Кого ты спрашиваешь? – Тайлер готов услышать не своё имя вопреки тому, что поверил. И не был готов к ответу «приятеля, конечно же». Было бы глупо спросить кто приятель? Но нужно буквально пару минут, чтобы осознать, так сказать, масштабность и важность выбора. «Чем я заслужил дружбу? И собираюсь разочаровать, оставить его одного в этой адской школе. Он на дне, очевидно, что после моей смерти он уже не вольётся обратно в тусовку. Я худший друг, пожалуйста, пусть он передумает, не хочу портить его будущее. Но я так рад, кого я обманываю? И кого нужно благодарить за такой подарок к скорым похоронам?» Уходя вместе с Джошем, он старается не обращать внимания на «я не знаю о каких ты звонках» и «вы двое пожалеете», Келли тоже говорила, что все очень пожалеют о содеянном. Наверное, Брайан запомнил её крики. *** – Знаешь, – Тайлер опирается на умывальник, пока Джош смывает сверкающие частицы, пожелтевшая раковина поблёскивает в полутьме, – мне жаль, что мы потеряли наше место. Там, к сожалению, ничего не успело произойти, точнее, так мало всего, – кривит душой, ведь произошло достаточно, просто хотелось большего, эта человеческая ненасытность… – С чего ты решил, что всё должно происходить именно там? – Застряли в памяти твои слова. Про эпизоды и всякое такое. Мы словно оставили намного меньше. «Мы оставили там всё». Тайлер продолжает: – Я бы хотел ещё что-нибудь. – Закрой глаза. Настораживает, что он не назвал его приятелем, а Джош бы так сделал, чтобы избавить от всяких сомнений, что если ты закроешь глаза, то ничего плохого не случится, ты же со мной. Времени жить осталось так мало, что он даже не стал рассуждать о подобном. Абсолютное доверие. Если обожжётся о свою доверчивость, то лучше, не так больно будет прекратить. – Представь этот грязный класс, эти засранные окна и поломанные стулья, – Джош шикает, когда Тайлер посмеивается над началом его речи. – Представь, что мы сидим на том долбанном пианино, кстати, почему никто из нас на нём не играл? Я без книги, потом могу рассказать о достойной истории, но и она не без своих минусов. Да, любовные линии никогда меня не заденут. Представь как мы можем не видеть друг друга из-за катастрофического количества пыли, – Джош в шутку хлопает Тайлера по губам, когда тот перебивает словами «ты преувеличиваешь», – и вспомни серую паутину. – Представил. Дальше вопрос прозвучит так тихо, что Тайлер перестанет дышать, чтобы попытаться уловить звуковые волны, чтобы не упустить ни один звук, после следующего вопроса вся представленная картинка сотрётся, ведь не важен никакой заброшенный класс и не волнует, вернутся ли они туда. Тайлер сказал, что хотел бы ещё чего-нибудь именно там, но понял, что забыл бы где находится, ведь Джош спросил: – Ты пойдешь со мной на бал? «Ох, чёрт!» – Я иду с Бейтс, вообще-то, – вариант таков, что Тайлера не слушали, когда он рассказывал о паре на вечер. Или Дан думает, что ради него бросят Эллен? Наверняка так думает, ему же в симпатии признались, тот неловкий момент никогда не забудется. – Ну, как хочешь, я не заставляю, – ни доли разочарования, нет грустных вздохов. Тайлеру кажется, что он упустил момент и хватает его за руку, переплетая пальцы. – Я хочу, – и, помедлив, – зайдешь за мной в шесть? – Я ведь не должен показываться твоим родителям. – Внезапно я начал давать всем отпор. – Прости… – За что? – страх и неуверенность надоело испытывать, но когда общаешься с Джошем, то этого не избежать. Почему он извиняется? Тайлер предполагает, что над ним снова пошутили, нет, не в том смысле, что всё происходящее было подставным спектаклем, чтобы дойти до этой точки, а в том, что вдруг предложение снова теоретическое? – Эта дрянь так просто не смывается, – он поднимает чуть выше их руки. Тайлеровы пальцы также в блёстках. – Вообще я «заразил» тебя ими ещё там. Это сочтётся за очередное событие? – свободной рукой он оставляет созвездия на щеках, Тайлер думает, что лучшая смерть – утонуть в сиянии. Он хотел бы заразиться полностью от прикосновений, лучше всего эта «болезнь» проявилась бы на их губах. – Я должен тебе рассказать кое-что. И заранее прости. – За что извиняешься ты? – За нарушение обещания. Про покончить с собой, и я… – Блять, ты снова? Я представляю, через что ты проходишь ежедневно, но не идти же и прыгать с крыши! Слушай, я не хочу тебя терять, – Джош прикусил язык, явно заставляя себя замолчать, пока выбирает, что сказать, – я же твой друг. И хочу для тебя лишь лучшего, и поверь, суицид – самое дерьмовое, не думай, что во мне говорит эгоизм, я не боюсь остаться один. А вот представить, что тебя нет – страшно. – Ты не изменишь моего выбора, не отговаривай. Я подвёл тебя. – Давай сбежим вместе? Выбирай любой штат, и уже хоть завтра мы будем далеко-далеко. За меня не беспокойся, я договорюсь со своей мамой и отец тоже отпустит, пусть и поворчит сначала. Необязательно где-то останавливаться, будем путешествовать пока ты не скажешь, что жить здорово. Пока не поймёшь, что смерть – не выход. Всё изменится. – Сегодня я сказал матери, что не вернусь. Она мне не поверила, да, теперь мне кажется, что она знает меня лучше. Потому что я никуда не денусь. Потому что не могу иначе. Есть вещи, которые держат на одном месте. Ты можешь представить, через что я прохожу, но не можешь знать, как это на меня влияет. И все люди, которые сделали мне больно, внушили мне, что я не смогу жить без них! Я врезал Брайану, и теперь пугаюсь возможных изменений! Я привык к унижениям, мне уже комфортно в такой жизни, ведь нет непредсказуемости. Да, можешь сказать, что я получаю наслаждение от страданий. Но это громадная манипуляция, понимаешь, я не уйду оттуда, где плохо, пока мне не скажут уйти. – Я говорю тебе уйти. – Но ты не то, где мне делают больно. Я хотел стать лучше, но пока нахожусь рядом с теми, кто убеждает в обратном, что я кусок дерьма, ничего не сработает. Я зол на Мэдди, но знаю, что нам надо поговорить, хотя вряд ли подойду к ней первым. Она держит меня в том доме. Держит Кристиан. Вдруг они сорвутся на животном, чтобы наказать меня? Меня дома бьют, Джош. Меня не любят. Дети не любят родителей. И мои родители друг друга не любят. Сегодня я сказал матери, что знаю о её любовнике. И снова повторил, что я гей, хотя лучше о таком молчать. И знаешь что? Физическое насилие вполне вероятно ждёт, когда я приду. Это моя вина. Я всё усугубил. – Думаешь, после этих слов я скажу «ладно, приятель, сдохни»? – После этих слов разве ты скажешь «смерть – не выход»? Смерть избавит меня от всех переживаний. Джош понимает позицию, понимает, почему для него такое решение кажется выходом. Нет тебя – нет твоих проблем, всё логично. Но сохранить Тайлеру жизнь хочется больше всего. Тайлер невероятный. Тайлер потрясающий. Тайлер – первый, кого Джош… считает лучшим другом? К кому привязался? Он не должен умирать, потому что того времени, что он даёт им двоим, недостаточно, чтобы Джош понял свои чувства. С того дня, когда он увидел порезы, перемотанные скотчем, он решил, что каждый день будет следить, жив ли Тай. – Когда пойдёшь домой, возьми мою куртку. У Тайлера сжимается сердце от проявления заботы по отношению к нему. – Мне неудобно просить, но одолжишь немного денег? – Только не трать на то, что убьёт тебя. – Завтра в шесть? – А ты будешь живым? – Джош оставляет его одного, не скрывая обиды. «Буду. Ты дал за что нужно держаться. Я должен узнать, какую историю ты посчитал достойной». *** Тай закрывает дверь на замок и тяжело дышит. Слёзы просятся наружу, но он пытается всё держать под контролем. До последнего. Он не готов пережить случившиеся за последний час снова, он не позволяет ни одному фрагменту повториться снова, он запрещает себе слышать голоса и повторять те фразы теми голосами, что слышать себе запретил. Он полностью мокрый, но этого недостаточно. С ладоней слазит кожа, но он остаётся грязным, такое чувство, словно теперь их чёртовы прикосновения проникают глубже, они не просто поражают открытые участки тела, они впитываются внутрь и теперь нужно сдирать несколько слоёв кожи, нужно делать пересадку органов или стать призраком и вселиться в другое тело, потому что сделанное его семьёй глубоко внутри него, и он знает, что оно выживает в среде, в которую попало, оно может размножаться, оно может убить, оно может нажать на все кнопки и открыть все двери в больнице для сумасшедших, а потом вместе с этим вирусом, что впитался, и с теми демонами, чьи штампы стали серьёзнее, против которых нет антидота, разрушат его изнутри. Они не оставят от него ничего, он исчезнет. вместо крови бежит яд вместо крови бежит яд вместо крови бежит яд Тайлер поливает свои руки хлоргексидином, он понимает, что бесполезно, что уже не догнать ту мерзость, не обезвредить её, но он хочет хотя бы внешне остаться чистым. Он обливает себя жидкостью из бутылька, размазывает по волосам, лицу, шее, на что хватает. Белый лист из тетради без линий и клетки, ручка с насыщенными чёрными чернилами. Надо сказать так, чтобы понял каждый, чтобы это осталось посланием для всех.

Предсмертная записка

Нет, не так. Может, не стоит создавать официальный документ, а выразить эмоциями или подобным?

Предсмертная записка Всё, что я делаю, кажется неправильным. Весь мир будто ненавидит меня.

Да, мир ненавидит.

Весь мир будто ненавидит меня. Ничего не станет прежним. Никого не вернуть. Надоело испытывать боль. Я больше ничего не хочу. Не хочу жить, любить, менять.

Странная подборка глаголов? Но надо оставаться честным. Джош полон надежд, но уже поздно переворачивать всё с ног на голову, особенно после принятия решения.

Смех не затмит пролитую бесконечность, радость не затмит грусть. Жизнь не может продолжаться, пока я продолжаю умирать. Я заебался жить в страхе. Мне надоело абсолютно всё. Мне нужна была помощь, но я не смог попросить о ней. А теперь слишком поздно.

Он откладывает ручку в сторону и закрывает глаза. Ему нужна минута. Непросто писать слова, которые станут последними. Он должен написать так, чтобы сказать о всём периоде, когда начал чувствовать себя нехорошо, чтобы они оставались такими же «действенными», если он умрёт только через месяц. Чтобы прочитав написанное на этом листе, никто не подумал, что он говорит только о произошедшем сегодня. Поэтому в данный момент он не скажет об очередном насилии дома, да и вообще не станет упоминать, что оно было хоть когда-либо. Они, возможно, сами поймут.

Ничего после меня не останется. Нет смысла обвинять. Вы сами знаете, кто Вы. Я не начал заново. Не мог начать. Я, блять, самый дерьмовый человек. Спасибо, благодаря тебе, читающему это, я понял, что заслужил такой конец. Но кто знал, что я хотел, я, твою мать, хотел жить как нормальный человек! Но я не могу справиться с давлением, каждый день видеть шрамы, о которых все узнают после моей физической смерти, а о галлюцинациях, что я испытывал, узнаёте из этого текста.

После у них может не возникнуть проблем, никто не станет разбираться, почему ребёнок покончил с собой, если окажется, что этот ребёнок имел психические расстройства. Шизики ведь постоянно совершают необдуманное, они же не могут отвечать за свои поступки, да, а ещё и галлюцинации, Келли и Крис скажут, что он слышал голоса, а они приказали ему убить себя. Они же никогда не признаются, что довели двоих детей до гроба.

Я – никто. Я всё исправлю, когда буду мёртв. Я хочу в невесом_ст_

Чернила на последних буквах расплылись и Тайлер в недоумении берет лист и проводит по смазанным буквам, чтобы понять, какого чёрта. Он прижимает рукав к своим глазам и задыхается, когда видит оставшиеся мокрые пятна. Но как же контроль? Он ведь издевался над собой воспоминаниями, а теперь из-за идиотского письма все старания в никуда? Почему он заплакал? – НЕТ! – Тайлер впивается ногтями в глаза, как же он хочет убить себя прямо сейчас, но обязательства не позволяют, он должен пойти завтра на бал с Джошем, он хочет, чтобы завтрашний вечер был лучшим и только его. – Нет, нет, нет! – он с нажимом царапает веки, слёз становится больше, он царапает руки, продолжая кричать, царапины кровоточат, Тай думает, что такими темпами он доберется до того, что находится в нём, что вселила в него семья и сможет вытащить это из себя. Он кричит громко, ходит по комнате, устраивая беспорядок, продолжая оставлять на руках и лице полосы, не в состоянии контролировать свои слёзы. Снова делает себе больно, так же больно, как и лезвием, и снова то состояние, которое было, когда он вырезал цепи на запястьях. За дверью Келли и Мэдди, даже Крис поднялся, они слышат его крики, а Тайлер не замолкает, ведь новые раны болят, ведь он весь в крови, ведь конец так близко.

Как солнце, мы будем жить и умрём, А потом возродимся вновь.