Тёплый ванильный

«После всего, что мы сотворили с нашими лицами и пальцами, Ты можешь бежать, но не можешь скрыться от этого».

Почему, открыв глаза, он не увидел белых пустых стен больничной палаты и всякие капельницы? Почему снова потолок, изученный сотнями минут? А главное, почему он вообще что-то видит? Вчерашняя боль чуть не перескочила на десять. Да, он не надеялся, что умрёт от повреждений, сделанных ногтями, – глупо. Жаль, что не удалось выцарапать глаза. И никто никогда не скажет о том, что им жаль, что кому-то приходится переживать такое. Может некоторые, а понимают так вообще условно единицы. А вроде бы прогресс, говорят, свобода слова, никакого замалчивания… Честно, это просто сраный культ, мало отличающийся от обыкновенной романтизации. Но дело не в идее, а в людях. Тайлер по неосознанной установке знает, что они – паразиты планеты. Кем притворяться теперь? Когда вчера все увидели, какой ты, блять, конченный? Переломных моментов в жизни разве несколько? И откуда берутся эти вопросы? Ах да, может, любой нормальный знает о норме, но твой мозг и делает тебя больным уёбком. Надо соглашаться показаться к врачам, родители точно должны это предложить, они не закроют глаза не выцарапают, как пытался ты, идиот на срыв. – Что ты натворил? – даже в неярком свете настольной лампы видны её заплаканные глаза. Неужели она переживала за него? – Они знать тебя не хотят. Подумывают отправить в другой город, в школу с религиозным уклоном или, возможно, придумают что-нибудь похуже. – Который час? – Третий после полночи, – интонация некая язвительная. – Не думай, что я тут ради тебя сижу. После твоей выходки никому не спится. – Но почему ты здесь, а не кто-либо другой? «И почему я говорю с ней, она же враг номер один вроде как». – Присматриваю. Вдруг ты проснешься и наложишь на себя руки, – он мог бы покончить с собой даже при Мэдисон. –Проснулся же. Я не верю, Тайлер, не верю, что наш разговор остался для тебя незначимым. Можно было терпеть, когда ты молча зависел от селфхарма, но эта истерика, чего ты хотел добиться? Отомстить? – Я вообще не хочу, чтобы меня замечали, – он укрывается одеялом, пряча голову. – Ничего хорошего тебя не ждёт. – Ничего хорошего и не было, – Тайлер вновь уснуть не может. Она ведь смотрит на него, как тут спать? Раздражённо скомкав одеяло у ног, спрашивает: – А рыдаешь из-за кого? – Это из-за бессонной ночи, а не слёз. «Ну конечно, оправдывайся». Только у Тайлера всегда было оправдание? Слабость, беспомощность, вера в свою страдальческую жизнь. Раньше хотя бы страдал «незаметно». Да, он считал себя чуть ли не богом хитрости и коварства, ведь всегда удавалось скрыть порезы (проёб с Мэдди пускай единичный случай). Когда зависишь от селфхарма, то важно не просто скрыть телесные повреждения, но также корректировать своё поведение, потому что любая неосторожность: не такой взгляд, не такой порядок слов, новые действия – и можно оказаться под подозрением. Важно понимать, что изменится, если будешь скрывать определенный фрагмент своего существования. Также важно, чтобы изменения не происходили а-ля американские горки, но и в абсолютно одном и том же состоянии находиться опасно. Первое, что меняется – одежда. Длинные рукава необходимы круглый год. Будет странно, если кто-то ни с того ни с сего начнёт посреди лета вдруг надевать рубашки, Тайлеру, конечно, было проще, он начал резаться зимой и потому с наступлением более тёплого сезона и после жаркого, он никогда не оставался в одной лишь футболке. Потому не бросалось в глаза. И ближе к лету порезы стараешься делать на неоткрытых частях тела, ведь иногда солнце беспощадно и ты хоть и готов истекать потом, но ни за что не открывать руки, а другие могут сказать что-то по этому поводу. И кроме одежды появляется необходимость контроля движений. Нужно не забывать, что любимые длинные рукава не всегда спасут. На помощь приходят карманы, которыми не пренебрегаешь, поскольку они уберут жестикуляцию на «нет», ещё очень удобно постоянно скрещивать руки. Когда занимаешься повседневными «ритуалами», допустим, делаешь какао, и в присутствии других, то лучше всего поворачиваться к этим людям боком, а не спиной, хотя бы потому, что боковым зрением заметишь движение в свою сторону. Да, может, многое кажется тупым и бесполезным, но люди, которые не хотят «обнародования» телесных повреждений, чересчур параноят. Опасно использовать бинты – бросается в глаза, в то время как порез на запястье легко скроешь, повернув руку в нужную сторону. Лучше пользоваться пластырями. Тайлер пытался замазывать шрамы, но выглядит жутко нереалистично и это наоборот больше привлечёт внимания. Поведение. В редких случаях можно говорить правду, что вот да, настроение никакое, поревел немного, но чёртовы стереотипы разрешают проявлять эмоции лишь персонам женского пола, поэтому Тай говорил правду ну в очень редких случаях. То, что после нервного срыва становится очевидно хуже – не открытие, но после обычных порезов, даже сделанных поспешно, это тоже случается. Тут важно не переигрывать и ни в коем случае не давить из себя улыбку, поскольку улыбаться сложно физически и в итоге мучаешь себя, а человек не понимает выражение твоего лица, ты будто решаешь сложную задачу. Но когда состояние «падает на несколько пунктов», то можно восстановить его к предыдущему, проявляя некую активность: даже помогая разобрать матери покупки или спросив у неё как прошёл день, это показывает хотя бы то, что можешь говорить, не учитывая случаи, когда приходится молчать, ведь знаешь, что если попробуешь сказать хоть слово (это как с улыбкой – сложно), то напросто потеряешь контроль. Часто после самоповреждения намного труднее вернуться в реальность и забываешь как вести себя непринуждённо. Ты вроде помнишь, что делаешь и как общаешься в нормальных условиях, но после срывов такое кажется недостаточным, появляется ощущение, что вот прям сейчас спалишься, если будешь мало действовать. Лишний анализ приводит к тому, что по итогу в речи, в движениях появляются незначительные детали, которые, как думаешь, спрячут от дерьма, но это так или иначе несоответствие и тебя могут быстро «вывести на чистую воду». А теперь как? Тайлер берёт телефон и смотрит в чёрный экран. – Что я натворил? Царапины вокруг глаз – множество мелких красных точек, ведь да, ногти вовсе не оставят тонкую припухшую полосу, как лезвие. На руках такое же месиво, они всё ещё немного липкие, будто бы влажные, сначала он не понял из-за чего, ему казалось, что слой кожи должен был подсохнуть за это время, а затем замечает распакованную мазь. Мерзко от мысли, что кто-то прикасался к его разодранным по большей части кистям. Если бы это всё зажило, то ещё много месяцев он бы видел тёмно-фиолетовые шрамы, перетерпев при этом кошмарный вид засохшей коричневатой кожи (покрывавшей в несколько раз больше участок, чем потом останутся следы), которая отпадала бы от малейшего трения, и иногда вновь бы шла кровь. Как хорошо, что он скоро умрёт. «Они виноваты. Всегда они виноваты!» Пора вспомнить. *** Тайлера успокаивает шорох бумажного пакета из аптеки, находившейся в четырех кварталах от школы. Он мнёт его, представляя, что купил не антисептики, бинты, мазь, пластыри, а бургер с двойной котлетой и картошку, а ещё сырные палочки в панировке. Он даже представляет этот запах – угрозы ожирения, если таким питаться каждый день, и недостачей витаминов. Он мог бы купить ещё и витамины. Какой-то «сборник» групп, ведь он не из тех, кто верит, будто в газировку действительно добавляют витамины или будто фастфуд заботится о нашем здоровье. Он мог бы пойти ещё дальше и купить те препараты, что даются лишь по рецепту, но он не мог пойти настолько далеко. За медицинской помощью? Ни за что. Он ведь всё решил. Только эти мысли, эта надежда, хоть и угасшая, пытается возродиться. Ведь если вспоминаешь, то даёшь вспоминаемому вечную жизнь. Так и идёт домой, в джошевой куртке, с этим пакетом. Идёт и боится. Он даже «исследует» карманы, чтобы найти записку от Джоша. Может, тот ему что-то сказал? Подбадривающее, например? Но ничего не было. И в этот миг ему становится одиноко. Казалось, его бросили одного бороться против всего мира. Его, возможно, заслужившего всей ненависти, но всё ещё неуверенного. Его, которого нет смысла выставлять на этот бой, он умрёт даже одержав победу. И вновь составление плана. Можно же просто незаметно пройти, не разуваясь, дабы не задерживаться? Такое не может произойти в реальности, поскольку всё плохое, что может случиться, – произойдёт. Он ставит пакет на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж и застывает от удивления, или всё же от необъятного страха, или всё вместе. Вся семья в сборе, без Зака нельзя быть полной семьёй даже Джей здесь, что удивительно. Он не помнит, чтобы брат в такое время обитал дома, вообще мало что известно из его жизни, пусть у них и кровное родство. Знаете, семья – это вовсе не те люди, с которыми схожи ДНК. Сидят все вместе за столом и ужинают, но будто ожидая чего-то. Или кого-то. Но тем не менее, выглядят, словно познали уют, если бы в глазах Тайлера они не привиделись мертвецами, которые сейчас синхронно повернут головы и уставятся на него, а затем их красные глаза будут увеличиваться и их конечности начнут вытягиваться, кости хрустеть и ломаться, они поползут к нему, скручивая свои позвоночники: по полу, по стенам, а на потолке будет сидеть его мать, капая изо рта ядом. Избавившись от страшной фантазии, он хочет сбежать как можно скорее, пока его больной мозг не начал показывать ему эти сцены. И как только он делает первый шаг, даже не успев поднять пакет, он слышит как его зовёт по имени Крис. И Тайлер всё же разувается. «Она ведь сказала, что поговорим только вдвоём…» – Прости, мам, за сегодняшнее, – ему показалось, что на ухо прошептали фразу «ты убьёшь себя сегодня». По Келли было ясно, что она так просто его не отпустит. И Тай подходит ближе, а дальше как там, по традиции? Выслушать, терпеть, а затем остаться один-на-один с переживаниями? Он думает, что лучше бы никогда не взрослел и лишь бы его не трогали, он чувствует пустоту и, честно говоря, готов согнуться пополам от осознания, что он снова в этом доме после всего, испытывает сильнейшее волнение, от этого ещё больше болит желудок. Да, ему необходимо «обнять» руками живот и стать на колени, тяжело вдыхая, потому что так сильно болит, но боится пошевелиться. – Келли мне всё рассказала, – говорит отец, в руках у него пиво, названия Тайлер не разглядел. Кристиан сидит неподалёку с опущенной головой, кажется, уже пса довели: он не всегда бегает за палкой, стал меньше есть. Может, старость? А может, он правда единственный, кто понимает Тайлера? – Я искренне прошу прощения… перед вами, – Тайлеру кажется, что вместо слов полилась грязь и опускает голову, будто по его глазам сейчас прочтут его истинные мысли. Хочется отрезать себе язык, он же правда звучал, словно в рот засыпали горсть земли. Он волнуется настолько, что сердце перевалило за 120 ударов в минуту и теперь его черты проступают через грудную клетку и через одежду. Но это только мерещится. Крис говорит: – Ты поступаешь, как гомосек. Мэдди поднялась и ушла, позвав за собой Кристиана и тот радостно побежал за ней, взглянув напоследок на Тайлера. Наверное, Кристиан знал, что видит его в последний раз. Наверное, это знали все присутствующие. Наверно, они добились цели. Джей сидел в наушниках и смотрел какой-то фильм. Типичная ситуация, которая происходит и в нормальных семьях: на всяких ужинах, которые устраивают родители, якобы для сближения и общения, дети смотрят в экраны, им важнее гаджеты, чем собственные мама и папа. Те мама и папа, которые заслуживают на объятия, с которыми можно быть честным, которым, хоть и редко, но скажешь, что любишь и вовсе не из-за страха. И таких родителей они отчего-то не замечают. Да, вряд ли они заменят вам друзей, но их опыт чего-то да стоит и иногда необходимо к ним обращаться. Телефон не чувствует ничего, так что можно отложить его на пару минут и уделить их своей семье – они то имеют эмоции. Тайлер чуть ли не стонет. Ответить бы «нет, не гомосек, я гей». – Я напился и мне очень стыдно, – нельзя идти на их уловки, нельзя поддерживать предлагаемую тему, соглашаться или отрицать. – Я не голоден, так что пойду к себе? – а вот и глупость. Сам же предлагает иную тему. – Где ты был? И чья это куртка? – ладно, хорошо, что хоть кто-то отвлёкся от его ориентации. Слово «ориентация» станет триггером, потому что услышав его, он будет вспоминать, что его избили за неё дома, что его травят в школе и он будет закрывать лицо ладонями и рыдать. Келли подходит к нему ближе и как же он ненавидит её шаги, пусть она переломает ноги и окажется в инвалидном кресле, а затем он скатит её коляску вместе с ней по трассе, уходящей вниз прямо перед перекрестком, и пусть её нахрен собьёт грузовик или нет, мусоровоз. «Никаких слёз. Я больше не плачу». Тайлер думает о «петле» в маршруте, когда он зашёл в аптеку и вообще начал думать о медикаментах и вспомнил про таблетки, что дала ему Бейтс. Ими нельзя устроить передоз, но а смесью этих таблеток и алкоголя? Залпом два литра водки, например? Его организм это не потянет, как бы молод он не был. «Кажется, я обещал не пить и сделать для себя лучше. Хотя бы ещё на немного. Ради Джоша». Последняя мысль пронеслась приглушенно, будто бы вникать в её суть и не нужно. Все мы знаем, что сам себе он уже не поможет и никакой волшебной помощи от Джоша тоже не будет. Уже ничего не будет, кроме последних 48 часов (примерно, конечно же). Он успевает пожалеть, что вернулся. Но думает, что так честно, он же пил и вёл себя как диктовали ему паразиты. Келли пытается дотронуться до куртки, словно ей надо оглядеть её всю, а затем отнести на кассу, расплатиться картой, на выходе прочесть сообщение из банка, вызвать такси… Забавная вещь в людях, что им нужно обязательно ощутить своей кожей что-то, чтобы лучше видеть. Ты можешь стоять очень близко к тексту и так читать книгу, но тебе будет казаться, что видишь ты лучше, если эту книгу будешь держать в руках. Стоит уточнить, что это работает, когда интересуемая тебя вещь в руках другого. «Ты, сука, хочешь заклеймить». – Гулял, – он делает шаг в сторону, но безуспешно, мать треплет рукав. – Чьё? – Ничьё, – глупый ответ. Тайлер думает, что обязательно кинет куртку в стирку. И о той жизни, где приходишь домой, одетый иначе, потому что на тебя пролили глинтвейн или ты упал в бассейн. Но он никогда не окажется на вечеринках у Брайана, которого ударил и который обещал расплатиться, и идея идти на бал теперь так опасна, но Джош же согласится не идти ко всем, они могли быть в своём классе, и пусть класс потерял статус «тайного», ну кто захочет отделиться от общего веселья и прийти туда? От каждого остаётся след. Тайлер оставит там всё, чего ещё не сделал, хоть и кто-то мог считать иначе. – Хм, – она смотрит на мужа, – ничьё? Ты проходи к столу, поешь вместе со всеми, чего как не родной? «Чёрт, да она ведь пьяна!» Он хочет сказать, что здесь не все, Мэдди ведь ушла, но он злится из-за того, что посмели тронуть «святое». Забрать бы все сказанные Джошу слова обратно. – Тайлер, что мы должны для тебя сделать? Каким лечением обеспечить? – Келли с нежностью проводит рукой по его щеке, отчего он заметно дёрнулся и отстранился. Посмотрел со всем презрением, что накопилось за года пыток. – Может, поможешь нам? Скажешь хоть что-нибудь? НЕ МОЛЧИ! – не выдерживает она, обнажая истинную себя. – Ничего не надо, – на выдохе произносит Тай и не понимает как он оказался ближе к ним всем. «Проходи… чего как не родной». Может, пытался стать подальше от матери, но в итоге выбрал неверный путь? Может, с самого начала всё было неверно? И не существует никаких переломных моментов? Внезапно самое раннее воспоминание из детства накрывает своей чёткостью. Тайлер был немного неуклюжим, но это ведь простительно, когда ты только недавно научился ходить на горшок да и ходить в целом? Келли ненавидела звон тарелки, когда Тай ел, но он не специально задевал посуду ложкой, не специально же! Но она тогда выхватила его ложку из рук и начала барабанить ей по столу, крича, что так делать не нужно. – ВОТ ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ! – Келли отвесила ему подзатыльник, а затем швырнула тарелку с кашей в стену, а Тайлер громко плачет от испуга: эти громкие звуки, этот удар по голове, это уродливое молочное пятно, напоминающее вытянутое лицо – облик тех страшных существ. Говоря, что мир теряет краски, это в каком-то смысле происходит буквально. Страшнее всего, если мириться с этим, мол, всё настолько серо, а как могло быть иначе? – и дальше пытаешься уснуть, но не получается, даже с этой тоскливой музыкой на фоне, глотаешь снотворное, а пока оно ещё не подействовало, успеваешь прослезиться и причинить себе вред. Что угодно, но не заснуть. Смотря в никуда, вновь находясь где-то далеко, пока паразиты им управляют, произносит: – Ничего… Просто сдохните. Это не сравнимо как со словами «блять» или «не ебу», и когда понимаешь, что сказал, даже не видишь смысла выходить из некого гипноза. Даёт себя на растерзание, только бы отмыться потом от их прикосновений. Когда отец схватил его за волосы, промелькнула мысль покрасить их в необычный цвет или в такой же, как у Джоша, когда его подтащили к кухонной раковине и Крис держал его под холодной водой, говоря, что нужно помочь протрезветь, Тайлер уставился на нож в каплях жира, сиротно лежавший у водостока. Двоится всё, болит всё, и вновь по свежим ранам, по старым, по незажившим, по только обретенным. Когда насилие в доме происходит систематически, ты не хочешь умереть (лишь по факту побоев), не хочешь жить в другой семье. Ты мечтаешь никогда не рождаться. Раздается телефонный звонок. Слышен лай Кристиана. *** – Хочешь чай с ромашкой? – спрашивает Мэдди. – Я сделаю. «Только моя вина в её слезах. Она плачет вместе со мной, за маской «робота» всегда был человек, и этот человек почти сломлен. Мне грустно, что я прожил единственную жизнь так бессмысленно». – Меня на бал пригласили, – в очередной раз всхлипывает он, – представляешь? Я должен пойти. – Тебя не отпустят, – Мэдди говорит это перед тем, как уйти на кухню. Ей тоже нужен чай с успокоительным эффектом. – Помоги сбежать, – говорит он по её возвращению. Дымящиеся обжигающие чашки, по два кубика льда в каждой, чтобы чай скорее остыл. Вынужденное доверие. Но за тот короткий период её отсутствия он опять вернулся во вчера. *** Заняты, а может, нет дома, вдруг телефон ищут подолгу, потому что кто-то оставил его чёрт знает где, или что подумал звонивший? Какая разница? Кроме Тайлера никто и не заметил. Вода немного в уши попала, ни за что нельзя ручаться. Сидишь, ждёшь нравоучений. – Повторишь, что сказал? – спрашивает Келли. Она бросает оливку в свой бокал, чёрт, словно герой в какой-то пафосной бандитской разборке. – Не нашла лучшего повода выпить? – Тайлер не хочет смотреть прямо им в глаза, не потому, что сработает «вызов» как рефлекс у хищников, он боится, что даже говоря всю правду, они увидят неподдельный страх. Раз уж ввязался во всё, раз мозг решил подвести и начал отдавать команды иные «сдайся», не идти по привычному сценарию, то сжигать мосты нужно дотла. Он нашел дверь с надписью «выход» и больше не сможет открыть её заново, ломать отношения – так в этот раз насовсем. «Лишь бы они меня не сломали, прошу…» – Бог дал четверых, а вы все ничтожны! – Ты его, – указывает на Криса, – называешь Богом? Высокое же о тебе мнение, – теперь обращается к отцу. Крис одной рукой прижимает его к столу, всё сильнее давя на череп, казалось, голова сейчас расколется, но Тай молчит, не просит отпустить, струя крови скатывается к уголку рта. Джей задерживает внимание на брате, заметно сглатывает, грудная клетка чаще вздымается, но затем снова смотрит в телефон. Видно, что он прибавляет громкость. Келли гладит его по спине, а затем просит встать и выйти. «Блять, от свидетеля избавились. Убьют теперь, – а затем проясняется, – хах, да они оба сочли себя Богами и избавимся-ка от неверующих». – Что ты имел в виду?! Сдохнуть? Нам с твоей матерью сдохнуть?! Да кому вы будете нужны, вы, щенки! Кто вас кормит, одевает, обеспечивает? Где твоя благодарность?! Тайлер видит своё отражение в поставленном на стол бокале. И ему вдруг кажется, что ничего нет, что выглядит он как обычно, словно со школьного альбома, стоит только немного улыбнуться, как попросил фотограф. Красивое фото, кровавое фото, давайте, оставьте пожелания на последней странице! Весь пиздец уже стал обычным. Уже нет смысла о нём рассказывать. Оскорбления, чувства, боль. И до последнего он убеждает себя, что смысл жить не потерян – Джош. – Спокойнее, отпусти, – Келли мягко убирает его руку. Тайлер прикасается холодными кончиками пальцев к вискам, чтобы унять боль. Он чувствует пульсацию. – Мы поддерживали тебя, воспитывали, – продолжает Келли. – Дали тебе всё! А ты так относишься к нам? Я не плохая мать, – она чуть ли не рычит от злобы, – а у хорошей матери не может быть плохого сына! Ты сам никогда не приходил за помощью и посмотри на себя – болен, агрессивен, поддерживаешь моду эту дебильную и парады! Хочешь тоже в цветастых плавках плясать? Есть низкокалорийное, ногти отращивать? Ты просто превращаешь себя в урода! – она наполняет бокал до краёв, кидая очередную оливку, часть алкоголя выплескалась. – Мы не были против тебя, но ты сам пошёл против нас! «У меня ужасные родители». Это ты надумал? Ты придумал, что ты такой несчастный, что тебя никто не любит, что теперь ты будешь геем, внимания захотелось? Сволочь, о ком ты думаешь, кроме самого себя?! «Сбежать с Джошем? Я правда готов передумать? Раз я такое разочарование, то им не будет жалко меня потерять? Затем найти психотерапевта и восстанавливаться после всего, да, будет трудно, это несколько попыток приёма препаратов, чтобы найти подходящий, это часы терапии, когда ты один на один с другим человеком. Когда скажешь «я боялся говорить о ориентации, думал, Вы решите меня переубедить», психотерапевт по-доброму улыбнется и махнёт рукой, ответит по типу «в каком году мы живём, в конце концов?», и он одобрит побег из дома. Полуфабрикаты, Джош работающий за двоих, чтобы материально помогать с лекарствами и он сам окажет поддержку, я смогу в любую минуту поплакать на его плече, выговориться, попросить полежать со мной или обнять. Может, я никогда не смогу вылечиться, но меня хотя бы будут лечить от правильного диагноза, а не от гомосексуальности, но периоды, когда мне будет нормально, их будет больше и длиться они будут дольше. Я никогда не свяжусь с матерью и отцом, с сестрой и братом. Я всё меньше начну думать о Заке. Возможно, я буду много пить, возможно, не сразу найду способ жить дальше, но буду жить. Кристиана, конечно же, заберу. И всё, что нужно… Ох, чёрт. Лишь бы они меня не сломали, прошу». – …Ты придумал свою нестабильность после смерти брата! «Какие глупые фантазии, – думает Тайлер, но вовсе не о выводах Келли, – да не смогу я уйти! Могу хоть сотню раз придумывать лучшую жизнь, но вот он я, здесь, сейчас, навсегда». – Всё хорошо, я люблю тебя, – говорит Келли. – Любой период – всего-то период. Твои модификации из-за брата, я всё понимаю, я же твоя мама. Келли сказала это в день его знакомства с Джошем. И до сих пор они прикрываются Заком. – Вы помните, почему Зак ушел? – Тайлер трёт глаза и нос, размазывая кровь, а также используя «недосказанность». – Чтобы ширнуться в очередной раз, – Крис с этими словами выглядел так, будто съел половину лимона. – Самозащита, – он словно сказал это голосом Брайана и неосознанно провел языком по зубам. – Вы его уничтожили, а он нашёл выход. Вы! – Тайлер отодвигает стул с противным скрежетом ножек по полу, – довели его! А он все равно заткнул вас! Решили забыть о нём, чтобы не вспоминать человека, который смог победить? Я горжусь им! Горжусь моим братом! Так что хватит думать, что моя психика ебанулась из-за него! Она слетела нахуй без него! – Замолчи, – скорее приказывает, чем просит, Келли. – Это вы замолчите! Хватит говорить, что я неправильный, сумасшедший, ошибка! Всё, чего я хотел – принятия, – Тайлер смотрит на них, но не видит ни капли понимания. – Да я всегда старался быть самым лучшим! – кричит он. – Одни высокие оценки, один из одарённых учеников в классе! И ты помнишь цену, мам? – спрашивает надломленным голосом. – А ты, отец, помнишь? Я друзей, чёрт возьми, не имел, вместо того, чтобы знакомиться и гулять, сидел и читал книги, учился до самой ночи, солнца, блять, не видел! Саморазвитие, саморазвитие, саморазвитие… Я был круглым отличником, меня хотели перевести сразу в следующий класс на год раньше! Я всегда пытался вам угодить. Всегда. – Ты так старался, что тебя исключили! А теперь как учишься, напомнить? Не считай себя самым умным, мы знаем о твоей посещаемости! Какого хуя, Тайлер?! – Келли не знает куда деть руки, не может решить чем бы бросить в сына потяжелее, и сильно хлопает по столу, скривившись от резкой боли, будто в ладонь впиваются тысячи мелких игл. Но как она может знать о другой боли, когда на запястьях появляются цепи? – Какое у меня могло быть желание продолжать учиться, если мне становилось плохо?! Вы же это замечали! Вы же кормили меня таблетками, а ещё говорили работать. Мне двенадцать было! – надрывает он голос. – И что я получаю вместо помощи, родительской любви? Доводите до истерик лишь потому, что мне нравятся парни, – последнюю фразу говорит на грани слышимости. – Это лечится, – Келли раскладывает оливки на столе, у неё дрожат руки. – Не лечится. Нечего лечить. Я хочу встречаться с парнями и это моё личное дело, – Тайлер знает, что его снова ударят, и останавливает, говоря: – Как и твоё личное дело, мам, раздвигать ноги перед директором школы, – ну, выстоит ли против них? – Знаете, чья куртка? Моего парня. Его зовут Джош, кстати. Он поднимается наверх, захватив с собой аптечный пакет. Кажется, банка с оливками перевернулась, когда Крис схватил Келли, потянувшись через стол. Пусть их ярость будет направлена друг на друга, а не на него. Они уже его убили. Тайлер убил себя. Но пульсация так и не прекратилась. Вся кожа чешется и горит от мерзких прикосновений. Он бежит в ванную, желая избавиться от грязи. Он не привык быть сильным. *** – Они точно не зайдут сюда? – Тайлер наблюдает как ноготь за ногтем окрашиваются в чёрный. Кисти обеих рук перебинтованы, в комнате запах заживляющей мази и использованные ватные диски с хлоргексидином, которыми Тай с помощью Мэдисон протирал все увечья. Пока Мэдди красит ногти на одной руке, вторую он слегка сжимает в кулак и вращает против часовой стрелки, чтобы уменьшить тупую боль в запястьях, так не вовремя решившую вернуться. – Нет, они заняты решением вопроса, как с тобой быть, – всё утро она следила за родителями, тонувшими в литрах кофе, переговаривающихся между собой. Джей так и не выходил из своей комнаты, но, возможно, он вылез через окно и убежал проводить время с друзьями, с которыми никогда не делится ситуациями в семье. – Она считает, что нужно написать заявление на Джоша за… эм… склонению к действиям… – Они винят Джоша? Да я даже о его существовании не знал, когда совершил каминг-аут! Идиоты, – он втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда лак попадает на ранку, близкую к ногтю. – Ты вернёшься? – После бала? Мэдисон кивает, перейдя на вторую руку. Тупая боль не ушла, она напоминает боль при туннельном синдроме, связанного с нервами, от которого чаще других страдают художники из-за нагрузки. Помогает гимнастика, но когда у тебя недавно были порезаны запястья, некоторые упражнения выполнять не можешь физически, вплоть до тех последствий, что незаживший порез может разойтись. – Скорее всего. – Хоть ясно в кого ты идиот. Больно? – А? – Ты выглядишь так, будто тебе очень больно. – Просто вспомнил, что произошло, – врёт Тайлер. То, как он пытался разодрать себя заживо, находится словно в тумане и ты очень рад, что эти моменты не врезаются в память картинками с повышенной чёткостью и насыщенностью. Он думает о том, чтобы сейчас его могло ранить и вспоминает, пожалуй, самое неподходящее: сцена из кино, чёрные полосы сверху и внизу, субтитры, некая прозрачность картинки. – Я не люблю тебя. – Я тоже не люблю тебя, Тай, каким бы крутым челом ты не был. Тайлер не думает, что у него сведены брови и сощурены глаза, губы сжаты из-за физической боли. Когда плохо ментально, ты тоже можешь иметь такой вид. – Я скажу, что ничего не знаю о том, как ты сбежал. Но не возвращайся, – упрашивает Мэдди, – не возвращайся. – Джош предлагал выбрать любой штат и… – Не говори, – перебивает Мэдди, – я не хочу знать, – увидев, как Тайлеру становится неловко и он расстраивается, добавляет, – ради твоей же безопасности, – говорит чистую правду. – Я не смогу, я слишком привязан, не уверен. Я чувствую, что поступил не так, высказав им всё. Мэдди закручивает лак и любуется проделанной работой. – Хочешь знать, зачем Брайан неожиданно переключился на меня? А Тайлер успел позабыть, что перед ним сидит недруг. Но разве перед смертью нельзя дать одно прощение? Или перед новой жизнью? У Тайлера проблемы с выбором – часть его самого. Прилично одеться или в привычное? С одной стороны, бал – фикция, незачем выглядеть так, будто собираешься серьёзно «отрываться». Привычные рубашка и джинсы – не страшно испачкать. Он смотрит на телефон, включив фронтальную камеру, оценивает свой внешний вид. Как говорила Мэдди, – красавчик. Она накрасила ему глаза, пусть её предложение было сделать полноценный мейк-ап, создав чуть ли не новое лицо, Тай всё же остановился на «давай как в ранние года эмо-групп», но Мэдди уговорила также скрыть абсолютно все царапины, шрамы, синяки и прочие последствия насилия. Подойдя к зеркалу, он подумал «так вот как я выгляжу на самом деле». – Мы помирились? – спросила она, закончив преображать брата вместе с окончанием краткой истории. – Ты простишь? – Не прощаю. Но не злюсь. – У меня есть кое-что, что тебе поможет, – она копается в своей косметичке, – скажешь либо «да», либо «нет». Без лишних вопросов, договорились? Полчаса назад Мэдди ушла гулять с Кристианом, уже никто не обращает внимания, что график его выгула сбился, да сам пёс уже привык к внезапности, в конце концов, у того всегда был задний двор в распоряжении. Ей нужно было пересечься с Джошем и честно рассказать о случившемся. «Наверное, от себя добавит, чтобы он взял меня и свалил подальше». Он спускается по лестнице, воспроизводя в памяти каждую скрипящую ступеньку, слух работает на все двести процентов, он даже может сказать, как именно передвигается Келли, слышит перелистываемые Крисом страницы. Задерживает дыхание и закусывает губу, старается двигаться максимально бесшумно, даже чтобы шороха одежды не возникало. Если заметят – придётся бежать. Он не станет стоять с виноватым видом и позволять доводить до того состояния, что сдираешь с себя кожу и не контролируешь крик. Сейчас в нём достаточно сил. Сейчас он думает, что может участвовать в марафонском забеге. Он же сказал «да». Он же вдохнул ту дорожку, сделанную Мэддисон на столе, прости, Зак, мы всё проебали. Но пойми, это чтобы пожить ещё один вечер. Келли что-то срочно понадобилось в прихожей. Тайлер застывает. Ждёт. Волнуется. Становится жарко. Куртка у Джоша очень тёплая (он попросил её постирать и высушить, чтобы не осталось касаний). По виску течёт капля пота. Он думает не испортятся ли старания Мэдди? «Размышляю прям как «настоящий» гей. Вот бы закрыли нахер телевизионные каналы, распространявшие эти мифы». Когда мать отходит на безопасное расстояние, он на носках бежит ко входной двери, хватает пару обуви, надеясь, что свою хотя бы, и выскакивает на улицу, решив, что обуется потом. К договоренному месту встречи идёт с «кислой миной» – носки успели промокнуть и теперь каждый шаг противно «чавкает». Винит себя в тупости, что лишь добавляет груз на чашу весов с приклеенной карточкой «самоубийство». На второй чаше – «побег». Самоубийство лидирует. У него создаётся впечатление, что ничего положительного не заслуживает. – Да, ты не заслуживаешь, – эхо многих голосов. *** Он просит прощаться без объятий, тихо говорит «спасибо», а у Мэдисон предчувствие, что она видит брата в последний раз, что он не сглупит. Тайлер не скажет того же, он уверен, что застанет её в том самом винного оттенка платье после бала, на следующее утро она принесёт чай и тосты, а также ацетон. Она задаст кучу вопросов, но Тай не станет всё рассказывать. Она не близкий друг. Она, попавшая в ловушку, позволила Брайану сблизиться с ней намного больше, чем до этого, когда стала проводить много времени с Линдси. Той самой, которую Брайан вроде любил, но та предпочла целовать Мэдди. Чтобы не выставить себя неудачником, девушка которого полюбила другую, как на зло, с братом-геем, он не дал им быть вместе, начав ухаживать за Мэдисон. Разорвал связь. Тай с Мэдс начнут вместе выпивать, она будет снабжать его наркотой, которую берёт у Брайана, он будет просить ещё, чтобы доза стала смертельной, а в одно утро, новогоднее, скорее всего, станет подарком для всей семьи. С Новым годом, мама, с Новым годом, папа, с Новым годом нас. – Потом переночуешь у меня? – спрашивает Джош. – А ты отпустишь? На следующее утро? Он многословно молчит. – Мэдди прям всё-всё рассказала? Он в ответ кивает. – Мне страшно. – Никто не узнает. Я обещаю сбежать с тобой и быть с тобой. – Не могу избавиться от мысли, что испорчу тебе всё. Будет сложно, мне становится плохо довольно часто, и я с самого начала не хотел, чтобы ты из-за меня пострадал. А ты, чёрт возьми, своё будущее просрать хочешь! – Возможно просру. Может, проклинать себя буду за идиотское решение. Но это потом, после всего. Тай, – Джош берёт его за руку, – я буду проклинать себя с этой секунды, зная, что никак не помогу, если ты прямо сейчас откажешься. – Сейчас? – Я буду держать твою руку, пока моя тоже не заледенеет, и ждать ответа. Тайлер замечает, что Джош держит только пальцы, ведь знает о всех повреждениях. Он не гладит его запястье, не пытается унять боль. Но каким же нереальным обезболивающим является сам Джош. – Можно согласиться, но с правом передумать? – Нет. Вообще правильный ответ лишь один. – Правильный только для тебя. – Не только. Давай реализуем ебанутое клише. Ты сам предлагал лучший секс, перестать быть сэдбоем и чего-то там ещё, – Джош улыбается так, словно пытается зачаровать, как демоны искушают простых смертных. Тайлер смотрит по сторонам, внезапно захотелось убедиться, что это не сон. Что они одни в парке, где обычно любит побегать Кристиан, что дождь утих совсем, но ноги так и мёрзнут, носки всё ещё мокрые и поджимаешь пальцы рефлекторно. Синева еле просматривается, художник окрасил небо в цвет «payne's grey», а теперь предлагает закрасить жизнь Тайлера белым акрилом и нарисовать нечто новое, светлое, светящееся изнутри, перманентное. – Но я все равно оставляю право передумать! – сдаётся Тайлер и испуганно вдыхает от шока, когда Джош резко толкает его на себя, обнимает, что дозволено делать только ему, и стоят они, как двое ненормальных, жмутся друг к другу, дышат друг другом, хотят жить для друг друга. Неисправно глупые. – Твой парень, значит? – спрашивает Джош, и Тай не видит, улыбается тот или нет. – Я выпалил на эмоциях, – как же удобно стоять с ним вот так, – ты не представляешь, как мне было плохо. – Я не против. Тайлер умрёт, так и не узнав, что имел в виду Джош: не против, что Тайлер так сказал или не против быть его парнем. В школу решают пробраться со стороны стадиона, противоположной от главного входа, найти пустой открытый кабинет и согреваться, потанцевать под музыку, которая будет играть так громко, что слышна даже за пределами школы. Джош терпит все жалобы Тайлера и иногда смеётся с чавкающего звука его кроссовок, а он в ответ делает вид, что разворачивается и уходит, чтобы Джош его остановил, опять обнял и промурлыкал на ухо нечто по типу «и куда от меня убегаешь?» Стоят в тени, поглощённые небрежными прикосновениями и новой непонятной игрой. – Ты… – Джош долго подбирает слово, – красивенный. – А до этого грима что ли нет? – «атакой» отвечает Тай, смущается комплименту, думает, что ну зачем он ведёт себя так хорошо, зачем такая открытая симпатия, зачем давать ложные ожидания, не любит же он его, не любит! «Чтобы ты не передумал», – отвечает внутренний голос. – Мэдди вспоминала о царапинах под глазами, – игра на паузе, они держаться на расстоянии. – Да, ещё на щеке есть и над бровью, – интуитивно опускает голову, стыдясь, думая, что их видно, их так сильно видно, что Джош, пытаясь перебороть собственное отвращение, решил сделать комплимент. Не ради Джозефа, а чтобы обмануть себя. Джош делает шаг навстречу. – Не могу процитировать, о чём думаешь, но выкинь это из головы. Тайлер не может заставить оторвать взгляд от земли. Джош поправляет капюшон своей куртки на нём. – Ты грустишь, – констатирует факт. – Наверное, я не выгляжу нормально. Скрывая уродство, не перестаёшь быть уродом. – Красивенные люди красивенные всегда, – он говорит это настолько серьёзным проникновенным тоном, что Тай просто закатывает глаза и тянет его за собой. Надо же продолжить миссию. Тайлер не упускает шансов обнять, кратко поцеловать, перевернуть стоящую в коридоре урну, затащить Джоша в подсобку, ту самую, с лампой на верёвочке. Джош тоже вначале долго искал выключатель на стене. Воображение рисует грязные картинки, он хочет быть прижатым к стене, он хочет, чтобы его кусали за шею, чтобы молнию на джинсах расстегнули, он сам не прочь опуститься на колени, сказать «эй, закрой глаза», хочет шуметь, стонать так, чтобы рот закрывали рукой, он не уверен, что этого не происходит, они же не могут просто пялиться и зависнуть, не могут же… «Чёрт, он ведь тоже обдолбан!» – Хей, что ты принял, приятель? – дразнит Тай и понимает, что его ни разу ещё не назвали «приятелем». – Тебя. Тайлер разрешает касаться всех шрамов, но не видеть. Он кусает, трогает пепельные волосы, даже умудряется сорвать колечко с губы. В перерывах между поцелуями Джош говорил, что он должен ему новое кольцо. Кажется, в ответ спросил, можно ли надеть его на палец. Все последующие слова смешались с близостью, исчезли. Никто не знает, где реальность. Они просто сидят тихо в подсобке, ждут, когда голоса в коридоре стихнут? Да, и как иначе, услышат, увидят ведь свет за дверью. – Тай. Джош сидит спокойно у стены, положив локоть на ведро, и показывает то самое колечко. – Зачем снял? – Я не снимал его. «Значит, реальность?» – Прости, я не хотел. Не больно хотя бы? Джош глядит с чётко выраженным непониманием. – Или это не я… – Или ты, – он ничего не говорит напрямую, но его губы покрасневшие, а волосы немного спутанные. – Я приготовил подарок, кстати. – Пока мы здесь сидели? – занимались чем-то ещё? – Заранее, – Джош придвигается практически вплотную, а Тай снова тянется к нему. Проверить насколько знакомо и не является ли данный момент просто ещё одним воображением. Джош отвечает. На дурную голову всегда пофиг где и с кем. – У меня нет подарка для тебя, – Тайлер уже представил, как ему придётся отказываться, и вся неловкость от ситуации испортит вечер. – Забей, – Джош достаёт свой телефон и отдаёт его. Теперь чётко выраженное непонимание на лице Джозефа. – Я сделал плейлист, чтобы мы слушали его, пока будем ехать в другой штат, ты выбирай-то в какой. Но Рождество ближе, чем наш побег, и я захотел послушать его сейчас, раз мы закрыты в маленькой комнатке и неизвестно сколько здесь просидим, – затем шепчет, – пароль – 1408. Джош забыл взять наушники, они держали телефон возле ушей, прислушиваясь, пока он не сказал, что они не смогут в таком положении танцевать, тем более здесь. Идут по коридорам и почти каждая дверь закрыта, всё могло бы напоминать классический ужастик, где героям негде спрятаться, а единственный выход окажется тупиком. Джош даже пытался открывать замки своими ключами, ведь «а ты знал, что нет неповторимого ключа?» Тайлер собирался предложить попробовать открыть окно с улицы, когда они прошли мимо класса с дверьми нараспашку. Заброшенный музыкальный класс. «Судьба», – подумал тогда он. Освещение не работало, лампы разбиты, осколки на клавишах, портреты скинуты на пол, на доске отпечатки рук, натёртых мелом. Сплюснутая пачка сигарет, где осталась всего одна, её можно выкурить, если обращаться осторожно, пивные банки и засохшие потёки на окнах, сделанные изнутри. Может, кто-то разбрызгал на них пиво. Пахнет неприятно: будто растопленное сливочное масло сгорело, кислыми яблоками (концентрат этого запаха на окнах – сидр), еле уловимый запах травки. После того как Джоша и Тайлера выгнали, пусть и будет это считаться добровольным уходом, здесь бывали, заметили класс, который раньше обходили, словно невидимый, а теперь пыли меньше. Наверно, прогулявшая урок компания веселилась здесь ранним утром, когда можно послать нахуй недовольную уборщицу, ведь кто она такая – низший класс, работа на минималке, её не считают угрозой. Или она вовсе не вмешивалась, суставы болят на дождь, этот кабинет не убирает никто из её коллег, да и пусть с подростками разбираются преподаватели или администрация – какое она влияние окажет? Но более реально, что поздним вечером, протянув охраннику купюру, зашли без проблем, пронося в рюкзаках алкоголь, и тот включил погромче радио, и оно не помешало уснуть, а те несколько человек даже сделали фото с ним спящим, показывая «мир». – Выбирай: идти за наушниками или сгребать мусор в стороны? Если он будет сгребать осколки, то словит ненужное состояние, разрыдается, снова будет кричать и никто не захочет защитить психа и увезти подальше от дома. На чаше «побег» так и не прибавилось желания. Он не готов, и зачем тешить фантазиями, зачем выдумывать неосуществимое? Джош не захочет с ним встречаться, в нём доминирует чувство долга, а сейчас – притворство, попытка удержать, ебанная манипуляция. Он позволит целовать себя, будет целовать его по пьяни. То, чего заслуживаешь? Тай спросит об отношениях. Если он ответит искренне, если ему поверит – небольшая отсрочка, жить в этом мире, в этом странном неправильном мире не хочет. Его вымыслы переполнены насилием над другими и над собой. Разбить бы голову Келли молотком, опустить бы её руку в мясорубку, столкнуть бы её с небоскрёба, забить бы ногами до смерти; вонзить бы в себя нож, биться головой об стену, чтобы уснуть. Кто-то не раз говорил зависимым от селфхарма «ломай что-угодно, но не себя», но никто не придёт в радость от материального убытка, от уборки – после того как сгребаешь всё со стола на пол, Тайлер ведь помнит как сложно убирать, особенно, когда после твоих попыток руки временно отказывают. А тело – отличная площадка для вымещения злости, оно заживает, восстанавливается, подучив анатомию, можно действительно протыкать себя ножами, где-то резать глубже, бить так, чтобы не переломались кости. Чтобы пройти к шкафчикам, нужно пересечь главный зал, и Тайлер задерживается, не решаясь пересечь огромную полосу света, но торопиться так или иначе стоит – за пределами зала все равно есть учителя. Он заглядывает внутрь: галлюциногенный фейерверк с метушащимися учениками – никакого контраста, музыка хоть и не в твоём вкусе, но всегда нравится, когда смотришь трейлер фильма. Они утопают в декоративном сиянии, вспышки камер незаметны, прожекторы в основном излучают синий цвет, ближе к сцене – золотистый. Ароматы с феромонами на девушках, тяжёлые древесные – на парнях, он отчётливо их слышит после прокисшего кабинета. Единственная, кого он узнаёт среди толпы – Бейтс, – она пришла не одна, либо выполнив свой план с другим, либо, по причине отсутствия альтернативы, предки закрыли глаза на её избранника. Сперва решает заглянуть в свой шкафчик, но ничего нового не оказалось (новый мусор не считается чем-то новым). В параллельной Вселенной на дверце висела бы совместная фотография с Джошем и волнение всплывает, колет сердце. «Я влюблён». На джошевой дверце на жвачку приклеены билеты в кино, снимки, расписание, а учебники с тетрадями ровными стопочками лежат рядом – тетради ближе. Да, Тайлер влюблён в человека, который складывает книги под линейку, повёрнутые одной стороной, но при этом вся дверца в жвачке. А поскольку наушники лежат рядом с книгами, то провода не запутаны вовсе. Тай наматывает наушники на руку (несколько лет назад он их так любил носить, считая собственным стилем), а Брайан проходит мимо него нарочно медля. Он молчал, вцепился в него глазами и не отпускал, пока для того, чтобы посмотреть, не пришлось оборачиваться. Остановился. Убежать бы, успеешь же столкнуться с учителем или ворваться в зал и потеряться в толпе, пока кружит голову от иллюминации. Но просто стоят они, обычные на вид, не приближается никто из них, но ненависть и презрение натянуты невидимой нитью, и всё, чего хотят друг для друга – смерти. Брайан улыбается. И его улыбка по сравнению с Джошем ангельская, никаких демонских заговоров в подтексте. «С чего ему так улыбаться? – сердце вопит от догадок. – Такие улыбки ненастоящие». Люди, подобные Брайану, не заставляют ждать отмщения. Тайлер никогда так быстро не бежал. Будь он трезв, всё не происходило бы в таком замедлении, будь всё экранизацией, обязательно сделали бы замедленную съёмку. Забегая в класс, ударившись плечом о дверной косяк, Тайлер отказывается осознать увиденное, мозг бросается сразу ко всему, не может найти правильный объект, глаза смотрят на всё, пытаются «отослать на оценку», что ни одного крика на помощь не услышано; он успевает только подумать о том, что закричать нужно так громко, чтобы ну хоть кто-то услышал и бежать обратно к толпе, сорвать чёртов бал, орать, тянуть всех за собой, заставить отвлечься от танцев и вести этих втайне напившихся в заброшенный кабинет, чтобы увидели они, а Тайлер забудет всё, как очень страшный сон. Он понимает, что происходящее нельзя спихнуть на глюк, когда резко становится нечем дышать. Он пытается повернуть голову, ожидая увидеть Брайана, который телепортировался к нему, чтобы сдавливать горло, тот одну руку удерживает другой и прижимает к себе, начиная душить всё сильнее. – Ты убьёшь его, – Джошу, стошнившего от сильного удара в живот, дают подняться, а затем сбивают с ног, нанося очередной удар. – Да, Роб, не переусердствуй, – говорит один из тех, кто постоянно скручивал тайлеровы руки, пока Брайан избивал. В этот раз они так поступили с Джошем, и вместо Брайана бил Роб, которого точно подослал прежде упомянутый. – Хочешь ощутить то же, пидрила? – второй давит коленом на шею, передаёт флягу другу, а он предлагает напоить Дана. – Не, жалко! Когда тебя душат, ты не чувствуешь адской боли, лишь давление. Невозможно оттолкнуть напавшего или отцепить руки – за считанные секунды ноги не держат, но ему не дают упасть на колени, отчего давление лишь усиливается. У Тайлера широко открыты глаза. Они оттягивают джошевы пальцы, пока не услышат хруста, толкают его в лужу блевоты, где измазываются пепельные волосы, становясь жёлтыми. Следующий удар в солнечное сплетение, и Джош кашляет, разбрызгивая кровь; из носа хлещет, любой человек поймёт, что его сломали, увидев искривление посередине. Они продолжают бить, явно стараясь не оставить целого места, снимают на видео, мерзко и пьяно смеясь. Тайлера так и держат. Он не может закричать, сказать, умолять, – воздуха нет, лёгкие судорожно имитируют вдохи, его слабо трясёт, а такой необходимый кислород застрял во рту, не проходя дальше. Слышны лишь тихие хрипы, не складываемые в слова, в такие необходимые слова, вроде «не трогайте его», «отпустите его», «переключитесь на меня». А Роб ждёт эти мольбы, не ослабевает хватку, не жалеет. Наверняка насмотрелся фильмов, где жертвы разговаривают и поливают пафосной речью насильника в опасный для жизни момент, не подозревая, что снятые удушения, даже когда герои разговаривают с трудом – фальшь. Даже думается с трудом. Он пытается показать руками, но они после неговорящих взмахов безвольно висят вдоль, лицо тяжелеет, краснеет, становится оттенка платья Мэдди, каждый капилляр просвечивается. Роб опускает его на колени, и единственный раз, когда немножечко воздуха попало внутрь – во время «падения». Тайлер не сопротивляется, но делает последнее, что делать может – стучит рукой по полу, надеясь, что до них дойдёт. Перед глазами множество чёрных пульсирующих пятен, он пытается мычать, хрипеть громче, но всё безрезультатно. Джош перестал сплёвывать кровь и не прилагает усилий, чтобы подняться или открыть глаза, дать любой знак, что он в порядке сознании. Они уже не снимают на видео, даже смеяться перестали, хватают вдвоём сигареты, курят, смотрят на Роба, мол, а дальше что? Первый вдох даётся с такой болью, будто вилкой залезли в горло и царапают. – Если расскажешь, мы убьём тебя, – шипит Роб. – Ты понял? Тайлер вдыхает со свистом, слюна вылетает в приступе кашля. – Да понял он, понял, – говорит другой, нервно переминаясь с ноги на ногу. Тот явно не обойдётся одной сигаретой. Роб подходит к Джошу, несколько раз несильно пинает его ногой, спрашивает «ну как, жив?», не услышав ответа, говорит «ну будешь знать, как с пидорами связываться». Уходят. Тайлер так и не может подняться на ноги, не может восстановить дыхание, лежит у стены, дыша грязью, пока слёзы текут ручьями. Он не хочет плакать и это не слёзы боли – они просто есть. Он ведь знал, что ничего не кончится хорошо сразу после их знакомства, а все равно решил играть в игры, решил путешествовать по всяким сюжетам, мечтать о лучшем. Вот тебе правда, Тайлер, тебе никогда не станет лучше, а если не веришь – посмотри на того, кто тебе дорог. У них есть видео, начавшее снимать Роб, ну, знаешь, съёмка от первого лица, а в кадре обездвиженный Джош, который страдает из-за тебя, прочувствовал всю боль первых ударов, пока его выбивали из этой жизни, пока он не перестал вырываться. Он тоже знал, за что с ним так. Он тоже знал, кого винить. И ты ведь тоже знаешь, не так ли, Тай? Мысль «а дальше что?» и у него. Он зовёт Джоша по имени, голос незнакомый, скрипящий. Теперь плачет по-настоящему, потому что Джош совсем не движется, даже тяжёлого дыхания не слышно. Ползёт к нему, пока боль усиливается, он хочет кричать, избавиться от неё, но она засела глубоко, не поддаётся, не ускользает вместе с хриплым голосом. Тайлер прижимается к груди, задерживает дыхание, что никогда бы не стал повторять, прислушивается, почему я не слышу твоего сердцебиения, продолжает звать, пока его имя разносится эхом, а дышать труднее и труднее. Ему все равно, что большая вероятность умереть от отёка слизистой, ему всё равно, что в попытке разбудить Джоша его пальцы вляпываются в блевоту, чужая кровь совсем не метафорически на тайлеровых ладонях, и каждый раз, слушая сердце, не слышит ничего. «И чья вина? – холодное спокойствие. – Кто настолько нетрезв, что даже пульс нормально измерить не может? Что ты надеешься услышать сквозь слои одежды? Ты настолько туп, что заслуживаешь думать…» – …это я с тобой сделал, – заканчивает Тайлер. В последний раз берёт за руку, сидит так несколько минут, зная, что всё наладится, но не у тебя, он поправится, но не ты, и последний, кого захочет видеть Джош – ты. – Я влюблён и мог любить тебя. Вряд ли у них та самая достойная история, о которой спорили.