Маяк

Она дрожит, когда говорит, что он ей нужен. Он внушал себе прежде, что не поведётся, не даст слабину. Он твердил себе снова и снова: терять больше нечего. Говорил неустанно, не давая опомниться, не давая забыть. После того, как потерял их, тех, кем дорожил, и боялся думать, что она тоже... она тоже обратилась в пепел, и он никогда её не увидит. Он себя убеждал так долго, что теперь разлагается от того, что она не мираж, не иллюзия, не обманчивая картинка, которую он затёр до прорех. У неё в глазах — слёзы, и Клинт вытягивает понемногу всю её боль. Не сопротивляется. Принимает глухие удары — по броне, по перчаткам, по слоям защиты и всего наносного, что держало его на плаву. Он стоит, когда ноги давно должны были уж подкоситься. — Пожалуйста, Клинт... Она впивается пальцами в зонт, а он, заворожённый, видит только её глаза, что хуже оголённых проводов, и они вот-вот отправят в нокаут. Уже обездвижили. Заставили оцепенеть. Он видит глаза, которые воскрешал в памяти, остервенело, упрямо. Это было подобие сна, фальшивка, и всё же... Он перечислял в полудрёме имена тех, кого не забыл бы и в следующей жизни. Лора. Купер. Лила. Натаниэль. Опять и опять, по чёртовому кругу. Умирал вместе с ними, но не переставал вспоминать. Сжимал кулаки до кровавых полумесяцев на ладонях и... он, честно, хотел взвыть, закричать, но опустел. Она приходила к нему, когда отчаяние укутывало его в плотный кокон — до невозможности вдохнуть. Просто существовать, когда утрата рвала на клочки, по живому, отрывала кусок за куском, а он всё так же не мог выдавить из себя и звука. Лежал в темноте, пока не появлялась она. Наташа. Часть него тянулась к простому и единственному вероятному предположению: это всё оттого, что она не ушла, что она где-то рядом. Однако он больше не верил себе. Веры не стало, а с ней — и надежды. Наташа появлялась вовремя, как и всегда. Вспыхивала под веками, поджигая стылый холод, и не давала свихнуться. Иногда она ему улыбалась. Временами звала по имени. Шёпотом, тихо-тихо, на грани выдумки и реальности. Выдыхала нежно: «Клинт», и его отпускала боль. Всего на пару мгновений, чтобы после оглушить со всей дури. Страх за неё прибавлялся к давящей потере, множа агонию, добивая. Страх змеёй обвивал глотку, и его хватало лишь на то, чтобы шепнуть темноте её имя в ответ. Признавая: не может, не хочет, без неё не справляется. На-та-ша. Он, почти что мертвец, звал её, умолял не бросать, и она не уходила. Если только он не просил сам. — Наташа… Её взгляд переменится тут же — среди морозной грусти, что леденит внутренности, он различит неумело спрятанную надежду. Они разучились делать то, в чём когда-то были лучшими из лучших. Искусно лгать, играть, что-то из себя строить. Теперь — бесполезно. Они все — не более, чем обломки, ошмётки, какая-то рвань. Они все — тени себя, пустые двойники, блеклые копии. — Я знаю, Клинт, нам ты, по сути, ничем не обязан… — Она запнётся, тормозя себя на полуслове. — Но, может, используешь шанс на спасение? Лора и дети... Ты ещё их вернёшь. — Она попытается с собой совладать, и, наплевав, всё же продолжит: — Ты не оставишь меня… ты не можешь... Вот оно. Удар, что парализует. И душащая темнота радушно стискивает в объятьях. Наташа смотрит, ожидая ответа. Постепенно свыкаясь с возможным отказом. Наташа ждёт не решения — своего приговора, кажется, и впрямь поверив в то, что их пути разойдутся. Теперь уже навсегда. Он не успевает ответить. Она тянет руку к нему, и через миг он сжимает её ладонь. На кончиках пальцев искрит отчаяние — им обоим до безумия всего ничего. Клинт видит, как по её щекам бегут ручейки. Она замечает небрежно, нарочно не придавая значения, не выделяя: — Я ведь пообещала себе, что не стану плакать. Внутри срывает плотину. От того, что он всё так же чувствует её боль, как свою. Клинт не отпускает её руки. Не уверен, что сможет вообще отпустить. — Это всего лишь дождь, Нат. Всего лишь вода, что льётся с небес. Это ложь — знают оба, но притворятся, что верят. Потому что сломаться нельзя. Не сейчас, когда они только-только друг друга нашли.