Маяк

Клинт смотрит на неё и не может никак насмотреться. Ищет её взглядом, словно только это приводит в чувство и не даёт забыться. Не даёт на минутку, на секунду хотя бы отступить от цели. Не сейчас, когда всё стало понемногу образовываться, выстраиваться помалу — по миллиметру, по крупице, по капле. И это, честно говоря, большее, на что он мог в принципе рассчитывать. На что не надеялся вовсе, растирая подошвой тяжёлых ботинок останки мнимой веры. Клинт находит её везде: на собраниях, в джете, в тире, в тренировочном зале, на улице, и чувствует, — каждый, господи-боже, раз — как пружина внутри распрямляется виток за витком, великодушно позволяя ему вдохнуть и ощутить себя живым. Вспомнить, каково это — не корчиться от боли, не подгибать колени, скрючиваться безвольно на кровати и душить душераздирающий крик, что зрел неимоверно долго, набухая, распирая, давя на стенки гортани, дёргая связки. Он смотрит на неё и не может поверить, что она рядом. Так близко. Что она всё ещё с ним. Несмотря ни на что, всему вопреки. Наташа сверлит взглядом его руки и бросает обманчиво-равнодушно: — И представить не могла, что ты из тех, кто будет что-то набивать на коже. Она всё это всерьёз, но её глаза — быть может, впервые с момента, как она нашла его в том переулке, — смеются. Практически так, как прежде. Никто бы и не заметил подтекста, но не Клинт. Ведь она касалась его не единожды. И одним лишь замечанием она пробуждает что-то внутри, потому что её поза и полуулыбка намекают: она скучала. Его Нат. Она тосковала. Она тоже без него умирала. — Мне нужно было что-то, что не позволило бы мне… Раскиснуть. Сорваться. Окончательно провалиться туда, откуда уже не будет возврата. Я не мог... пока оставался мизерный шанс, что ты ещё дышишь, что ты ходишь по этой земле, и мы встретимся вновь. Он молчит. С ней слова излишни. — Мне жаль. — Её голос хрипит. Он почти позабыл, какой он — немножечко грубый, будто в нём застыли песчинки, но вместе с тем, невозможно мягкий, когда она утешает и приободряет. Поразительно нежный — когда она его просит, когда умоляет. — Не стоит. — Он прочищает горло. — Мы же здесь, чтобы всё исправить? У неё не выходит сдержать рваного вздоха, когда он произносит «мы». Мы. Клинт и Нат. Нат и Клинт. Супер-команда, напарники, (пере)друзья. Мы. Те, кто просто загнутся друг без друга. И всё же… это слетает с его губ неимоверно легко, как самая очевидная из истин, как нечто неоспоримое, правильное. Она улыбается. Пытается, по крайней мере. Наверное, после произошедшего совсем разучилась, отвыкла. Приподнимает уголки рта, пытаясь разогнать кровоток на застывшем, точно маска, лице. Смотрит на него, будто ждёт одобрения. И неважно совсем, что повода по сути и нет. Не имеет никакого значения, поскольку Клинт видит её — такой, какой она была целую вечность назад, должно быть. Бойкая, смелая, яркая, зажигающая тысячи солнц одной лишь улыбкой. Наташа. Его Нат. Она улыбается для него. Снова. — Да, — отвечает решительно. — Мы спасём всех. Клинт ощущает, как её взгляд фантомно оставляет ожоги на коже, на плечах, спускается ниже, смелее, увереннее. Она смотрит, потому что не видит смысла больше притворяться — зачем? Смотрит, потому что тоже всегда его замечала. Выделяла из десятков и сотен людей, находила в толпе. Чувствовала интуитивно, предугадывала его дальнейшие действия на заданиях, не спрашивала — просто знала, чего он от неё ждёт. И его решимость идёт трещинами, сколами — неровными, туповатыми, безобразными линиями, испещряющими то, что зовётся душой. Она разваливается в одночасье. Рушится с грохотом, оставляя его беззащитным. Уязвимым. Наташа говорит что-то, но он не слышит. Наблюдает, будто со стороны, как она подходит к нему. Едва ли не налетает, сшибая с ног. Замирает, оказавшись прямо перед ним, — и запал тухнет, выгорает в секунду. Он стоит, не в силах выдавить ни единого слова, не в силах даже пошевелиться. Отряхнуться, опомниться, образумить себя и, может, её заодно. — Сейчас не время и не место, но я… — она запинается и тянется к нему, делает шажок. Хмурит брови. Пытается (или напротив, не хочет) распознать признаки сопротивления, нежелания. Их нет. Система отказала ещё в первую встречу. Устройство починке не подлежит с тех самых пор. Наташа кладёт руки ему на талию, будто на пробу. Касается пальцами несмело, и даже сквозь тонкую ткань он так живо и полно, так нечеловечески сильно впитывает её тепло. — Клинт, я… — шепчет, срываясь на шёпот, словно ещё сомневается. Словно не знает, как необходима. Проросла, вплавилась, впаялась ещё одной (такой жизненно важной) деталью. Он мягко притягивает её к себе, заключая в полноценные объятья. Вдыхает запах цветочного шампуня. Теряется в эмоциях. Растворяется в реальных (не иллюзорных) прикосновениях, жадных и ласковых, нерешительных и порывистых одновременно. Пропитывается ею насквозь, до нутра. — Нат, моя Нат… Она молчит. Она его снова спасает.