Маяк

Здравствуй, милая. Ты мне почти не снишься. Что, не веришь? Правильно, я бы сам себе не поверил. Как-то (косо-криво, рваными швами) латаю себя, заставляю, борюсь — ради Лоры и детей, ради тебя. Чтобы твоя жертва не была напрасной. Натаниэль по тебе особенно сильно скучает. Всё спрашивает у меня, где тётя Нат. А я честно не знаю, что ответить. Что я облажался? Не уберёг? Я не спас тебя, Нат. Я так глупо тебя потерял. И едва ли смогу себя за это простить. Это должен был быть я, понимаешь? Потому что всё, чего я когда-либо хотел, — чтобы ты жила. С тех самых пор, как увидел тебя и понял, что насовсем, что не отмотать… что мне без тебя никуда. Ты мне не снишься. Твоя улыбка (не) снится тоже. Искристый смех — тогда, на корабле, я осознал, как сильно мне его не хватало. Кто бы мог подумать, да? Сильная, смертельно опасная Чёрная Вдова хохочет, как ребёнок. Я никогда не позволю себе забыть, как ты смеёшься. Ты мне не веришь, конечно. Но разве можно меня в этом винить? Я же знаю. Знаю, какая ты настоящая. Моя удивительная, фантастическая Нат. Знаю, что стараешься стать лучше с каждым днём, расстраиваешься, если в команде что-то не ладится, потому что так хочешь всех сплотить, помочь, быть им нужной, полезной. Тем, кто для тебя стал семьёй. Видишь? Для меня ты всё ещё... для меня ты просто уехала далеко-далеко, куда-то, где ты счастлива, где тебе хорошо. Ты мне не снишься, нет. Однако отчего-то просыпаюсь каждую ночь в холодном поту, с истерически колотящимся сердцем. И гоню отчаянно мысль о том, что боль утихнет, что мне полегчает. Я должен жить, скажешь ты. Я должен быть сильным. Вот только... Здравствуй, милая. Тебя нет уже двести сорок пять дней. И я всё ещё без тебя не справляюсь.