Маяк

— Ты знаешь, к чему всё это ведёт, Клинт. Знаешь, какую цену надо заплатить. Она улыбается ему. Приподнимает уголок губ так лукаво, по-детски, так неуместно трогательно, так ненормально живо. Она ему улыбается. После всего того кошмара, через который он заставил её пройти, после пяти лет тянущего на дно, убивающего её одиночества. Они оба прекрасно осознавали, что придётся пожертвовать всем, если нужно. Любой ценой — так они говорили. Любой ценой — ради тех, кто погиб, не выбирая подобной участи для себя, не желая. — Нет... — Он качает головой, боится даже подумать, осмыслить всё то, что она, разумеется, уже просчитала. — Нет, Наташа, нет, я не согласен, должен быть выход... И ему страшно — страх сдавливает глотку, дышать не даёт. Потому что — Боже, они знакомы слишком долго, чтобы он не понял, — она всё решила, его храбрая, упрямая Нат. Лбом касается его лба. Разрешает себе маленькую слабость. Больше не противится тяге. Довольно. Набегались. Столько времени потеряли. Клинту не хочется от неё отрываться. Клинту хочется застыть в этом миге, чувствовать её дыхание на коже, чувствовать её всю, целиком. Его девочку, которую он не отпустит. Не сможет. Они оба предельно открыты. Они оба — лишь друг для друга. Сейчас, в этой жизни и всех, что будут после. Она кивает на каждую его попытку её образумить, отрицать очевидное, неизбежное. — А что, если он врёт? Что, если это подвох, идиотский трюк? — Ты же сам в это не веришь, Клинт. Гамора и Танос тогда... сложить два и два несложно. Её голос звучит до одури спокойно, несмотря на то, что в глазах — океан, в котором разражается буря, и волны тревожно бьются о края радужек. — Я тебе не позволю. — Клинт, выбора нет. Шагает к пропасти, глупая. Будто и так не отрывает от него кусок за куском, будто внутри не разрастается немыслимых масштабов дыра. От одного лишь предположения, что ещё немного — и её не станет. Он не хочет, он не сможет карабкаться и бороться. Не после того, как она вернула его домой, как забрала, вытащила из разинувшей прожорливую пасть тьмы. Он оттаскивает её оттуда, думая об одном. Не надо, умоляю тебя. Я прошу. Не надо. Не смей. Наташа. Они сражаются друг против друга, и на сей раз дело не в амбициях Старка и несгибаемости Кэпа. Отсрочивают неминуемое, неотвратимое на какие-то жалкие секунды, минуты, что в рамках Вселенной — не более чем пшик, мелочь, сущая ерунда. Клинт так много не успел ей сказать. Про чёртову миссию, на которой впервые не сумел спустить курок, убить. Выполнить задание, как от него того требовали. Про Будапешт, перевернувший всё с ног на голову, проложивший дорожку к хрупкому «мы», даже если упирались, отрицали оба, даже если сопротивлялись. Про то, что он давно и так сильно — в ней, что с ней давно его сердце, душа, и без неё он не будет целым. Без неё он просто себя не найдёт. Клинт — к ней, сдаётся, признаёт: необходима. Так, что потребность выжигает его дотла, без остатка. Клинт — к ней. Шепчет, как молитву: — Не дам тебе умереть, не дам, не проси… Наташа делает подсечку — они почти у обрыва, и вдруг внутренности завязываются в тугой узел: он падает в объятья пустоты. Нат — тут же за ним. Переписывает снова судьбу, раскладывает карты иначе. Непокорная, своенравная. Самая-самая. Его Нат. Она летит вниз. У Клинта перегорают к чертям все сосуды, у него в груди взрыв, опаляющий кости. Хватает её за руку, заставляет себя не дрожать. Не трястись, точно в припадке, потому что тогда он потеряет её прежде, чем… Заставляет верить, что это не конец, что ещё всё можно исправить. Что они вернутся оба на Землю, бок о бок будут стоять рядом со Стивом, подкалывать Скотта и просто, Господи, дышать с ней в унисон. Пропитываться друг другом и знать: это навсегда, это уже не изменится. — Отпусти, — просит она тихо-тихо, так ласково. — Никогда. Он не хочет с нею прощаться. Он не хочет жить в мире, где нет её улыбки и ярких глаз — тех, что видят в нём добро и свет, тех, что дарили надежду и веру, сколько помнил себя, мерцали маяком в самые тёмные дни. Он не хочет жить без неё. — Клинт, пожалуйста, отпусти. — Нет. Нет, Нат, ты не можешь. Не можешь... Слёзы застилают глаза. Он сжимает её руку крепче, но решимость во взгляде пугает его. — Хватит. Кто-то же должен. Отпусти... Всё хорошо. Его сердце — вместе с ней, в ошмётки, в кровавое месиво, в безобразную кашу. Бесполезный, обесточенный мотор. Я люблю тебя. Навечно. Я люблю тебя, милая, слышишь? Ветры Вормира ледяными молниями дробят позвонки. Она не отвечает. Его смелая, невероятная Нат. Я люблю тебя. И однажды мы встретимся вновь.