Маяк

— Ты скучал? Клинт ненавидит, когда она делает это. Читает его с такой лёгкостью, что он мигом чувствует себя пацаном. Она видит насквозь, и любая попытка отгородиться, скрыть истинные чувства за притворством проваливается. Наташа разрушает наносное, соскабливает-сдирает, не прикладывая ровным счётом никаких усилий. Девчонка. Она же просто девчонка. Он всё ещё помнит её сосредоточенный, чуть растерянный взгляд, когда она поняла, что он держит её на мушке. Девчонка, которая разбудила вулкан, дремлющий в нём. — Дел было по горло, — отмахивается он и отводит взгляд. — Это не ответ, — посмеивается Наташа. Он на стенку готов был лезть. И работой попросил его загрузить, только чтобы не сходить с ума, не дуреть без неё. Жил, словно робот, — литры кофе (и как сердце не остановилось от ударной дозы кофеина?), ранние подъёмы, задания, отчёты, сбор информации. Не отвлекаться. Не вспоминать. Не признаваться, что за те жалкие несколько месяцев, что они напарники, он влип по полной. (Он в неё с головой). Не отвлекаться. Выключить эмоции, отстраниться. Получалось с трудом. Она уехала на чёртовы три недели, и он наивно думал, что справится. Нат улыбается. — Молчишь? Мне всегда было интересно, где же предел твоей невозмутимости, — мягко подначивает она. — Где та черта, пересечение которой подрывает самоконтроль... — А ты, значит, любитель пиротехники? — невольно язвит он. — Не самая заманчивая специализация, но любопытство точно когда-нибудь погубит. Клинт хмыкает — неизвестно ещё, кого из них: у него от неё замыкание-искры, капитальный сбой по всем фронтам. Быть может, он выгорит, а она будет смотреть на то, что от него осталось. — Раз ты не в настроении откровенничать, я расскажу сама. Наташа вдруг поднимается с места, подходит вплотную. Его лихорадит — от того, как она близко к нему. Девчонка. Юная, безрассудная. Квалифицированная шпионка, величайшая угроза, которую он из слабости не смог устранить. — В Шанхае было не-вы-но-си-мо, Клинт, — шепчет она, дыханием обжигая шею. Всё ещё не дотрагивается. Стоит в дюйме от него и выжидает. Проверяет, где же та самая грань. Нат умело балансирует, и было бы крайне нечестно утверждать то же самое о себе. Уши закладывает от визга тормозов, и он летит-катится (с самой первой секунды, стоило её увидеть) на полной, мать его, скорости. Её не было рядом двадцать один день, и каждый из них был адски серым и блеклым. Без её шуток и смеха, без их колких перепалок, без стремления доказать друг другу, что самодостаточны, независимы. — Обычно вы выпытываете информацию, а не щедро предлагаете её сами, агент Романофф. — Для вас, агент Бартон, — отвечает в тон, — я сделаю исключение. Наташа смотрит ему прямо в глаза, а он думает, что она ослепительно красива. Наверное, это его погубило. Он повёлся, и она потащила на дно. Он не возражал, не сопротивлялся. Правда в том, что он не жалеет. — Я польщён. Нат выбивает весь воздух из лёгких, когда оставляет на шее поцелуй — невесомый, почти призрачный. Что? Неужели?.. Господи-боже. — Привыкла работать в паре, и теперь всё как-то не так... даже на заданиях, которые выполняю безукоризненно в одиночку. — Её пальцы касаются щеки. Он сглатывает. — Это же нормально — так зависеть от тебя уже через несколько месяцев? Он улавливает лёгкое смятение в её голосе — видимо, её сбивает с толку то, что между ними творится. Она умна, не может не замечать. Усмехается. Если бы она знала, что он от неё — значительно раньше. Как наркотик, новая доза которого жизненно необходима после первого же употребления. Это абсолютно (не)нормально. Вот только отмотать назад не выйдет. — Ты мне снился, — тянет она с упоением. Смотрит на него открыто, доверчиво. — Каждую ночь. Её губы всего в дюйме от него, и Клинт думает: а что, если?.. Что, если они наконец перестанут притворяться-играть, что, если рискнут? Она немного наклоняет голову в сторону. Клинт полагал, так не бывает. И всё же... Наташа стоит перед ним, дышит сбито, и в глазах её мелькают опасные огоньки. А в сознании грохочет одна (единственно верная) мысль. Она — его, а он — её. Он знает это, уверен, как ни в чём и никогда не был. Он чувствует: не выйдет без неё, слишком поздно. И уже не хочется искать отговорки и медлить (эти три недели и так чуть его не убили). Он не выдержит больше. — Я скучал, — признаётся он и целует её. Позволяет пламени сжечь всё дотла.