Маяк

Наташа чувствует себя идиоткой, когда опять спорит с ним. — Это было моё задание, Клинт! — Знаю. Но ты должна была мне сказать, — настаивает он. Бартон не кричит, не повышает голоса. Каким-то непостижимым образом держит себя в руках — формально, конечно. Он кипит от злости, оставаясь равнодушным внешне. — Ник был в курсе, — отмахивается она, и ей становится страшно. Клинт пугает её. Впервые за всё время, что они работают, она не знает, чего от него ожидать. Он смотрит свирепо, сжимает руки до побелевших костяшек, произносит тихо-тихо: — Плевать я хотел на Фьюри. Ты должна была сказать мне. В его тоне чудовищно смешивается горечь с яростью, и Наташа отшатывается, как от пощёчины. Он не приближается. Он и так стоит к ней вплотную, всё силится что-то разглядеть, и Наташа не понимает, чего он ждёт, что так хочет услышать. Его недовольство не имеет под собой никакого обоснования: она завершила миссию, передала отчёт. Она перед ним, в целости и сохранности. Что его не устраивает? — Я не ребёнок, Клинт. Старается быть мягкой, но, судя по всему, делает только хуже. В его глазах полыхает огонь, и Наташа думает, что ещё одна маленькая осечка с её стороны — и пламя сожрёт, не оставив и следа. — Да? Его голос дрожит, а она не представляет, как его успокоить. — Я не понимаю, — выдыхает она, не скрывая растерянности. — Объясни, что не так. Клинт прикрывает глаза и отворачивается от неё. Когда она просит о честности, доверии, он замыкается. От неё отгораживается, выстраивает стены. — Уйди, — бросает он шёпотом. — Но я... — Уйди, я прошу. Ему не приходится повторять. В уголках глаз так глупо печёт, и Наташа прикусывает губу, мысленно заставляя себя не поддаваться эмоциям. Она стоит на пороге и замирает, когда слышит: — Подожди. Ей ведь не кажется? Это русский. Да, с акцентом, пусть и не таким отчётливым, но русский. Наташа чувствует себя идиоткой. Снова. Как она могла упустить столь важную информацию в его досье? Не придала значения, не обратила внимания. — Я испугался за тебя, милая. Ей бы сказать ему, чтоб прекратил её мучить, перестал разрушать каждым словом. Ей бы сказать, что это выше её сил — слышать его разбитый, надломленный голос на языке, который она всегда будет помнить, как бы ни пыталась выдать себя за кого-то другого, сколько бы масок ни сменила. Она молчит. Теперь Клинт делает шаг. Всего пара секунд — и он смотрит ей прямо в глаза. — Почему? Не осознаёт сама, о чём спрашивает. Не понимает, просто-напросто теряет контроль. Он пугает её тем, что ещё не озвучил. — Я люблю тебя, Наташа, — хрипло и сумасшедше открыто. — Нет, нет, нет... ты не можешь... нет... Не можешь любить — бьётся в висках. Не можешь любить меня. Не можешь, не можешь. Она отрицает, но вопреки попыткам притвориться, что ничего не было, тянется — к нему. Потому что он давно не просто напарник, коллега, друг. Он стал кем-то большим, а она не успела даже опомниться. — Я люблю, — повторяет Клинт, принимая то, что пути обратно не будет. — Не делай так больше, — уже на английском бормочет, обнимая её. Кажется, они оба попались в ловушку. Она тоже не может. Не может его не любить.