Маяк

— Это свидание? Сдавленный смешок. Самое время спрашивать, когда они целуются, будто подростки, впервые пробующие, как это бывает. Скарлетт бы ответила ему, если бы он не тащил с неё одежду. Если бы не целовал так, что она забывает тут же о том, где находится, какой сейчас месяц и день. Это всё не имеет никакого значения, пока с ней рядом он. Пока Джереми её касается так, что спирает дыхание. Он целует её и гладит по волосам, зная: ей плевать на то, что она заплатила за укладку уму непостижимые деньги. Зарывается рукой чуть смелее, тянет её ближе к себе. И ещё. Она чувствует это. Ощущает каждой клеточкой. Ему мало. Ему её непозволительно мало. — Это важно? — смеётся она и расстёгивает пиджак. Ирония — очередной способ уйти. Сбежать от реальности. От того, как сильно их — друг к другу. Она толкает его к стене рядом с квартирой. Чудом не спотыкается, желая скинуть поскорее туфли на высоченных каблуках. Джереми что-то хрипит, его руки — на бёдрах, на лопатках, плечах. Они везде, горячие и сильные. Нежные. У неё отключается рассудок, когда он такой. Не весельчак, не балагур с отменным, надо сказать, чувством юмора, не всегда-влюблённый-и-очарованный-ею. Сумасшедший. — Предполагается, что я должен быть джентльменом, — замечает он, а после губами касается шеи. Скарлетт впитывает его безумие до краёв. Без остатка. Судорожно глотает воздух, не представляя, как найти в себе силы, чтобы ответить ему. Чтобы сказать ему, что его благородство — последнее, что ей нужно в этот миг. Когда от желания плавится мозг, и горит каждая клеточка. Чтобы признаться, что она попросту не может падать в него ещё сильнее. Дальше уже некуда, разве он не понимает? Хлопок двери. Наконец-то. Такой сильный, что кажется, дрожат стены. Ему не терпится. У него тоже рвёт крышу. — Ты не ответила, — чуточку растерянно замечает он, когда она разувается и поворачивается к нему спиной. — Расстегни, — не то просит, не то умоляет, оглядываясь через плечо. Она делает вдох. Слышит его — глубокий, совсем-не-уверенный. — Боже... Скарлетт известно: в Бога Джереми не верит абсолютно. Для него Господь — ничто, но он в отчаянии — это она считывает точно. Ей думается вдруг: какие же они дураки. Сколько лет вот так прошло в бесконечном притворстве, в попытках склеить что-то путное, что-то стоящее друг без друга? — Джер... — шепчет она, когда его пальцы пробегаются по голой спине. Закрывает глаза. Слишком. Он — это слишком. Он будто пробудившийся вулкан, в нём бурлит лава, в нём горячее пламя. В нём столько жизни, что она не боится, напротив — хочет стать с ним одним целым. — Моя девочка. Два слова её убивают. Заставляют сердце сжаться болезненно, так чтобы не билось, чтобы больше не качало кровь, глупое. Принадлежащее только ему. Скарлетт знает, что за этим обращением кроется всё невысказанное, всё то, о чём они годами молчат. Скарлетт знает: это больше, чем романтические признания и пустые пафосные речи. Платье соскальзывает с плеч, она тянет ткань вниз. И когда вновь смотрит на него, Джереми больше не просит ответа. Он уже не ищет поводов отступить.