The Numbers

Я медленно, с подозрительным прищуром выглядываю из-под стола, осматриваясь вокруг. Чисто. Солнце за окном уже село, и единственное, что освещает для меня помещение — лёгкий лунный свет, который делает предметы едва различимыми. Я складываю руки пистолетом и кладу их на стол, продолжая крутиться из стороны в сторону.  — Что. Ты. Делаешь? — сталкиваюсь взглядами с глубокими карими глазами, которые смотрят на меня с лёгкой насмешкой, пока их обладательница, сидя на диване, уже по инерции продолжает листать журнал.  — Проверяю обстановку. — я вдруг смущаюсь, чувствуя себя ребёнком с покрасневшими щеками, которого отчитывают за глупость. — Можно подумать, вы не хотите немного повеселиться.  — Раз уж я сейчас собираюсь сесть с тобой минимум по двум статьям — взлом и проникновение, а может и препятствие расследованию — можешь уже начать разговаривать со мной на ты. Я просто улыбаюсь и наконец встаю во весь рост, но только для того, чтобы рухнуть уже на диван. Оля вздыхает, понимая, что минуты её покоя закончились, и закрывает журнал.  — Так чего мы ждём? — я перевожу взгляд на дверь. — Пора бы уже идти.  — Я познаю дзен. — спокойно отвечает Серябкина и легко ударяет меня журналом по голове. — А ты его рушишь.  — Ты всегда настолько хладнокровна, что дзен, посмотрев на тебя, совершил самоубийство. — я не без удивления смотрю на девушку, которая вдруг начала открываться передо мной с другой стороны. Её стены серьёзности, видимо, на сегодня взяли выходной. Серябкина закатывает глаза и встаёт, направляясь к двери. Тихий скрип, и она уже выглядывает в коридор.  — Никого. — и жестом показывает мне следовать за ней.  — Откуда ты знаешь, где Голубин работает?  — Бывала. — просто отвечает она, утягивая меня дальше на лестницу. Несколько лестничных пролётов, и мы снова оказываемся в неосвещённом коридоре. Я с осторожностью шагаю вслед за Олей, как маленький ребёнок цепляясь за её рукав и выглядывая из-за плеча. Когда из коридора слышатся чьи-то шаги, я лишь испуганными глазами смотрю на неё, а она толкает меня за какой-то поворот, прижимая к стенке и зажимая рот рукой. Не слишком необходимые меры, как по мне, но я не особо против. Шаги быстро прекращаются, но девушка всё ещё не двигается с места, смотря мне в глаза и прислушиваясь. Она не сразу понимает, что я пытаюсь ей что-то сказать.  — Я конечно люблю всякие намёки на БДСМ, — ляпаю я, когда рука отрывается от моего рта. — Но лучше продолжить, пока кто-то ещё не решил пройтись. Снаружи здание казалось гораздо меньше, чем я вижу его сейчас. Коридор тянется бесконечно, куча дверей и поворотов, и ни одной лампочки, которая освещала бы путь. Начинает казаться, что Оля и сама не в курсе, куда мы двигаемся. Но мы всё идём и идём. Оля резко тормозит, когда видит свет, льющийся из-под двери одного из кабинетов.  — Это его. — шепчет она. — Что-то не так. И прежде, чем мы успеваем что-либо сделать, свет гаснет, и дверь открывается. Тёмный силуэт, чьё лицо было скрыто капюшоном чёрной толстовки, покидает помещение, прижимая к груди бумаги, которые, как мне кажется, были именно тем, что мы искали.  — Что за… — только начинаю я, когда человек замечает нас и тут же срывается с места. Я не успеваю опомниться, когда Оля начинает бежать за ним. Но погоня длится не особо долго. Когда я иду за ними, то за поворотом обнаруживаю Олю, сидящую на полу и сжимающую какие-то бумажки.  — Выпали, пока бежали. — хрипло объясняет она, когда пытается встать. — Чёрт. Девушка хватается за ногу, сползая обратно, и что-то в сердце неприятно колит от понимания, что я вряд ли могу чем-то помочь. Я лишь закидываю её руку себе за шею и помогаю добраться до кабинета, из которого и выбежал её оппонент. Свет загорается, заставляя нас обеих сморщиться, после чего Серябкина бросает на стол найденные бумаги, после чего пинает рядом стоящую коробку с барахлом и, ругаясь, снова сгибается от боли.  — Какая же я, блять, бесполезная. — шипит она. Я качаю головой, смущённо упираясь взглядом в пол. У меня никогда не было таланта утешать других, ведь в утешении постоянно нуждалась я сама. Затаив дыхание, я осторожно, чуть ли не с испугом затягиваю её в свои объятия. Её руки, которые продолжают безвольно висеть по обе стороны, даже заставляют меня почувствовать обиду.  — Не говорите… Не говори так. Ты делаешь гораздо больше, чем кто-либо другой. — она вздыхает, опаляя тёплым дыханием моё ухо. Я почти сразу отстраняюсь и отворачиваюсь к столу, чтобы скрыть покрасневшие щёки. На нём лежала лишь одна папка с надписью «Дело» и несколько фотографий.  — Это с пятого по десятый. — говорит подошедшая следом Серябкина. Со всех фотографий на меня смотрят обычные, ничем не примечательные подростки лет 17-20. И все они мертвы. Замечаю на одной из фотографий продавленный след, будто кто-то на ней писал. Это та самая девушка, чью фотографию Оля показывала мне пару дней назад. На обратной стороне и правда неровным подчерком выведено «№8. Наркотики. 19.02.2016». Дата ареста? В прочем, ничего нового эта информация мне не дала. Методично начинаю переворачивать оставшиеся фотографии. Одна из них привлекает моё внимание больше всех. На обратной стороне ничего нет, но лицо. Я точно знаю, кто это такой. Прячу фотографию в карман и продолжаю изучать другие. На ещё одной тоже есть надпись. «№7. Кража. 06.05.2015».  — Смотри. — протягиваю девушке фотографию и открываю папку. — О боже. Приступ тошноты тут же подкатывает к горлу, но я не могу отвести взгляд. Руки и ноги вывернуты неестественно, вмятина на черепе свидетельствует об ударе в разы сильнее, чем когда-то пришёлся по моей голове. Огромные пятна крови расплылись по некогда зелёной кофте, а на окровавленном лице застыло выражение ужаса. Я наконец отворачиваюсь и смотрю на Олю, ожидая увидеть хоть каплю отвращения, но она как обычно раздражающе спокойно отодвигает жуткие кадры и просматривает само дело.  — Двенадцатый. Тоже вор. — я слышала, как дрогнул её голос, и это единственная деталь, которая указывает на то, что передо мной человек, а не машина.  — Я больше не могу. — с трудом выдавливаю из себя эту фразу, и как только Серябкина наводит на столе хоть какую-то видимость порядка, выбегаю из кабинета. Она устремляется за мной. Как только мы забегаем обратно в кабинет, я тут же падаю на диван, вздыхая от облегчения, а Оля подпирает дверь своим телом, тяжело дыша и морщась, судя по всему, от боли в ноге. Я смотрю на неё с нескрываемым беспокойством, а она лишь улыбается, и только по напряжённости и тому, как она тянется к болящему месту можно понять, что ей нехорошо.  — Сильно болит? — тихо спрашиваю я, борясь с желанием подскочить и усадить её.  — Переживу. — тем же шёпотом отвечает Оля и, будто услышав мои мысли, аккуратно садится рядом. Мы молча сидим, боясь даже заговорить о том, что обнаружили. Я чувствую, что мне страшно, но вместе со страхом родилось и чувство собственной беспомощности. Я примерно представляю два критерия, по которым он найдёт следующих. И я ничего не могу сделать. Мой слух вдруг напрягается, когда улавливает мой самый нелюбимый звук. Первая капля разбивается о железный подоконник за окном. За ней вторая. И вот уже сотни падают в один момент, сливаясь в какофонию звуков, град воды, который заставляет меня непроизвольно затрястись. Это тут же замечает Серябкина.  — Что такое?  — Д-дождь. — выдавливаю я.  — Да, дождь. — кивает она, не сразу понимая, что происходит. Но как только осознание приходит в её голову, глаза тут же распахиваются. — О нет. Катя, только не смей закрывать глаза. Но было уже поздно. Веки самопроизвольно сомкнулись, и вот я снова слышу запах сырости и чувствую тяжесть чужого тела на себе. Вода. Очень много воды. И она всё льётся и льётся, заливая лицо, смешивая мою кровь с кровью других и грязью. Мокрая одежда прилипает к свежим ранам, принося ещё большие мучения. Я не могу двинуться. Не могу дышать. Какими-то отголосками разума осознаю, что чужие руки аккуратно укладывают меня, а тихий голос над ухом напевает с трудом разборчивые слова, за которые этот самый разум сразу же цепляется.

Постараюсь не упасть, я тебя сожму в руке, Один сделать шаг дай, тихо-тихо без фраз. Буду медленно я ждать, там, где-то в уголке. И если бы не знать этот непростой отказ.

Я чувствую, как тело начинает расслабляться. А сознание, постепенно возвращаясь, помогает понять, что это не дождевая вода течёт по моим щекам — это всего лишь слёзы.

Пройдёт, я буду верить в лучшее.  Пройдёт, мы были невезучие.  Пройдёт, я буду мимо случая.  Пройдёт, мы были невезучие.

Дыхание постепенно выравнивается, и теперь я сосредотачиваюсь лишь на том, с какой-то заботой меня гладят по волосам, продолжая напевать:

И магнитами меня ты потянешь, обещай.  Один долгий твой взгляд только-только отдай.  И пластинка знакомая до боли, но не моя. И если бы не знать наш холодный первый май.

***

Думаю, Константин был слегка удивлён представшей перед ним картиной с утра пораньше, потому что когда я приоткрыла глаза, он с выгнутой бровью смотрел прямо на нас. Я лишь недовольно пробурчала что-то и отвернулась, утыкаясь в чью-то кофту. Осознание того, что я всю ночь проспала на коленях у Оли, почему-то не вызвало у меня никаких эмоций. Серябкина, последовав моему примеру, начинает дёргаться, но, положив руку мне на голову, замирает, и я почти представляю своим полусонным разумом её удивлённое лицо.  — Я и не знал, что ночь в отделении может так сближать. — шепчет мужчина, и я чувствую, как её пальцы снова начинают скользить по моим волосам, прямо как ночью.  — Ты прекрасно знаешь, что дело не только в этом.  — Надеюсь, ты не решишь разбить ей сердце.  — Надеюсь, ей хватит ума не давать его мне. — я слышу в её голосе нотку грусти.  — Мне при покупке дали гарантию. — хриплю я, переставая бороться со сном и снова падая в его объятия. Когда глаза снова открываются, рядом никого нет. Зато из коридора вполне отчётливо слышна ссора, одним из участников которой, я готова поставить на это почку, является Серябкина. Я аккуратно выглядываю в коридор.  — Ты знал! Ты прекрасно знал о двух последовательностях! — кричит она, удерживаемая Константином.  — А что я могу сделать? Что я по-твоему должен сделать?! — Голубин не уступает ей в тоне. — Оля, их сотни, тысячи в нашей базе. Мы не можем установить слежку за всеми. Мы даже не знаем, как и когда их похищают.  — Нужно просмотреть всех известных и понять остальные три критерия! Почему ты до сих пор этого не сделал? Голубин лишь качает головой, опуская взгляд в пол. Почему-то он совсем не кажется мне настолько плохим человеком, насколько, судя по всему, его считает девушка. Мне даже хочется пожалеть его. В конце концов, он был отцом моего друга. Он тоже потерял сына.  — Я не могу найти все. Они пропали.  — Когда? — я вижу, как Оля напрягается.  — Не знаю. Довольно давно. Зачем он врёт? Мы же видели, как их унесли только сегодня ночью. Документы никак не могли пропасть раньше. Хочу что-то сказать, но Серябкина лишь взглядом показывает мне не вмешиваться. Никто не должен знать.  — Мы хотя бы можем установить личности двоих. Самых первых. — почти с мольбой говорит она. — Можно же провести эксгумацию. Сравним ДНК с теми, кто пропал в тот год. Они заслуживают того, чтобы вернуться домой. Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Не могу больше слушать. Чем больше слов, тем больше я сожалею о том, что именно мне удалось выжить. Они все заслуживали шанс. Некоторые, возможно, даже больше, чем я сама. Но явно не он. Фотография со знакомым лицом буквально выжигала в моём кармане дыру.

***

Семь лет назад Девушка сидит на уже столь ненавистной кровати, заплаканными глазами смотря на чёртовы лезвия. Пара движений — и всё закончится. Может, по ту сторону она наконец сможет опять пойти. Но рука, тянущаяся к избавлению, каждый раз дёргается назад, начиная дрожать всё сильнее.  — Какая же я всё-таки трусиха. Она всё же хватает лезвие, сжимая в его в руке. Красные ручейки медленно начинают стекать по предплечью, капая с локтя на кровать. Легче не становится. Дрожащие пальцы берут его из изрезанной ладони и медленно подносят к запястью. Девушка медлит. Острый конец упирается в нежную кожу, но никак не двигается, чтобы сделать такой нужный надрез. Она жмурится, прежде чем наконец надавить и провести лезвием чуть неровную линию вниз. Тут дверь распахивается.  — Угадай кто… Что ты, мать твою, творишь?! Парень подскакивает к ней, вырывая из рук опасный предмет, откидывая его куда-то в сторону, и тут же принимается зажимать свежую рану. А после, убедившись, что рана не настолько глубокая, как могло показаться сначала, прижимает к себе плачущую девушку.  — Всё будет хорошо. Мы справимся с этим. Но она плакала не из-за неудачной попытки или всего того, что произошло раньше. Она была готова поклясться, что смогла дёрнуть пальцами на ногах, как только кровь заструилась из разреза.