Пять ступенек к тебе

      «Привет, Ленка-стенка...       Музыка долбила в уши, давила на мозг. Вибрация басов, прокатывающаяся туда-сюда по телу, неимоверно раздражала, но казалась явно предпочтительней, чем перманентная злость. Уже пару-тройку дней это ослепляющее чувство ледяными иглами щетинилось в моей голове. Так происходило каждый раз, как только вспоминал твою сияющую улыбку и мечтательный взгляд.       Наверное, что-то вроде внутреннего чутья есть у каждого мужчины – врожденного, настолько древнего, сколь помнит история человечества. И чутье говорило, нет, противно орало – у тебя появился кто-то. Всё выдавало это: погруженный в себя взгляд, неуместная улыбка и сердечки на полях твоей тетради! Ты рисовала ублюдские сердца постоянно! В каждой, мать его, тетради!       —Что-то ты опопсела, Принцесса, — съязвил я, когда количество этой хероты превысило разумные пределы. — Так разбазаривать талант!       Ты, вздрогнув всем телом, машинально прикрыла ладошкой тетрадку, а потом искоса глянула на меня.       —Кузнецов, да ты волнуешься за меня? — прошипела, усмехнувшись.       —Разбежалась! Бесишь просто неимоверно.       —Тогда не лезь.       Твоя непробиваемость уколола, а равнодушный ответ накинул красную вуаль на глаза.       —Смотрю, кто-то осмелел у нас. Никак тот патлатый помог?       —Отвянь, Кузнецов. Это не твоё дело.       —Ошибаешься, Агафьева, моё. Я же потратил на тебя нервы, когда волок из школы. Припоминаешь: обморок, вечер, дорога до дома?       От яда в моём голосе мне самому себе хотелось хорошенько врезать. Ты же лишь хмыкнула и склонила голову чуть ниже, спрятав лицо за волосами, но это всё равно не помешала мне разглядеть легкий румянец на твоих щеках. Невероятная догадка на мгновение поразила, а потом... Мой дикий хохот взметнулся, оттолкнулся от потолка и рассеялся по классу.       —Кузнецов! — рявкнула классуха. — Тебе плохо?       А я всё заливался, не мог остановиться и после того, как из глаз брызнули слезы. На нас обернулись все: я видел легкое недоумение в глазах Алины, укоряющий взгляд Медведя и море удивления у остальных. И, вдруг, как отрезало. Забыв об окружающих, я глядел только на тебя всё такую же молчаливую и абсолютно равнодушную даже к моей истерике. Именно это заставило меня сказать те жестокие слова:       —Так значит ты трахалась с ним? — наплевав на всё, очень громко спросил и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Вот ты шлю-юха...       Где-то на периферии сознания отметил дружный вздох-выдох класса, гневный окрик Инны Петровны, но всё также внимательно смотрел на тебя, дожидаясь ответа. И на какой-то миг мне показалось, что в твоих потемневших кобальтовых глазах мелькнут слезы, что вот прямо сейчас скуксишься и заревешь на потеху мне и публике. Я почувствовал вкус победы, когда ты, подскочив и широким жестом смахнув все вещи с парты в бэг, выскочила из класса, громко хлопнув дверью.       И с этим грохотом мне в уши ворвался шум мира.       —Кузнецов, — визжала классуха чуть ли не на ультразвуке, — родителей в школу! Сегодня же!       Рисуясь, слегка поклонился и, развязно улыбаясь, согласился:       —Как скажете, уважаемая. А сейчас, прошу меня простить, дела-с!       Наплевав на одноклассников, на училку, свои вещи, я выскочил из кабинета следом. Мне отчаянно требовалось найти тебя, чтобы хорошенечко проораться и ты, наконец-то, уяснила своё место. Но ни в одной школьной локации тебя не было.       Знаешь, Принцесса, я рад, что в тот день ты убежала домой. Счастлив, что у тебя оказалось дружеское плечо, в которое, наверняка, выплакала все обиды. Сейчас, оглядываясь на прошлое, могу с уверенностью сказать: я был полным говнюком и дебилом. Именно мои слова стали тем поворотным моментом, который определил твои оставшиеся школьные дни. И мне бесконечно жаль, что начавшаяся тихая травля не пресеклась никем, даже учителя бездействовали. Прости меня, Принцесса, если сможешь.       Дети и подростки – самые жестокие и злые. Это даже кем-то доказано. Я соглашусь с этим, ведь в семнадцать у нас в голове ничего не задерживалось, мы ощущали себя всемогущими и едва ли не бессмертными. И никто никогда не заботился о чувствах других людей, тех, кто не входил в наш внутренний, личный круг общения. Мы делили окружающих на «своих» и «чужих». Последним вход на огороженную территорию личного пространства был заказан. И в ту злополучную осень ты входила в категорию «чужих».       Тогда я ни капли не сожалел о своих словах, ведь ты посмела не только игнорировать меня, но и за каким-то хером лучиться счастьем. Сделал гадость – на сердце радость. Эта грязь, в которую я с наслаждением втоптал тебя, потянула за собой реакцию всего класса. В тебя тыкали пальцем, шептались за спиной, свистяще бросали «шлюха», девчонки, с подачи Алинки, игнорировали. А потом этот снежный ком разросся и вышел за пределы класса, распространился на всю параллель и на пару делений ниже. Благо статус «одиннадцатиклассница» и что-то вроде клейма «игрушка Сероглазого короля» останавливало отморозков, которые есть в любой школе, от более грубых издевательств. Но и этого хватило тебе с головой.       Мы с тобой больше не встречались в худклассе, ибо никто из нас не горел желанием видеться больше положенного. Да и оставалось только развесить последние украшения, что я и сделал на одной из перемен с друзьями.       —Дружище, а это не слишком, м? — осторожно поинтересовался Тоха, подавая кривую астру.       —Ты о чем?       —О ситуации с Агафьевой, — пояснил Димон, привязывающий воздушные шары к каркасу арки.       Я пришлёпнул уродский цветок к стене, расправил смятые лепестки и, поудобнее усевшись на стремянке, глянул на друзей сверху вниз.       —Она сама виновата. Да и не в моих принципах отступать.       —Её же теперь чмырят все, кому не лень.       —Тоха, повторяю для недалеких: она сама виновата, — жестко отрезал. — Не надо было изначально идти против меня.       Ребята помолчали. Тоха мял в руках ещё одну астру, а Димон прикидывал, как бы половчее присобачить оставшиеся шары. Ни один из них никогда раньше не осуждал меня, не перечил. Нет, разногласия у нас были, как и у любых друзей, но вот серьезных ссор – ни разу. Поэтому-то и странно, что они так упорно пытались мне вдолбить в голову какие-то свои взгляды на происходящее.       —И всё же, Андрюх, ты не прав. Ты сам-то можешь внятно объяснить, почему Агафьева виновата? Или это опять твои заморочки?       —Димон, — я повернулся к другу и четко ответил, — будь другом – заткнись.       —Значит, не можешь, — проницательно подметил он. — Что и требовалось...       —Захлопнись уже! Не тебе. Меня. Судить!       Димон коротко посмотрел на меня и снова вернулся к шарам. Знаю, это запрещенный приём, но когда мы переполнены эмоциями – перевод стрелок кажется лучшим решением.       —Андрей, — излишне спокойно протянул Тоха, — ты забываешься.       Виноват, да. Но признаться в этом – никогда. Простите, ребятки, вот такой у вас херовый друг. Кстати, а друг ли? Ведь изначально наши отношения были выстроены иначе. Если бы мы жили во времена дикого Средневековья, то самое верное определение – вассалитет.       Я когда-нибудь говорил тебе, что отцы Димона и Тохи работают в компании моего? И давным-давно, ещё в нашем сопливом детстве, родители решили, что деткам неплохо бы дружить, ведь наследнику бизнеса потом потребуется хорошая команда. Мило, правда? Так что никаким равноправием и не пахло в нашем общении: я – говорил, они – выполняли.       Это сейчас могу с полной уверенность говорить о нашей дружбе, а в семнадцать я был только на половине пути к её осознанию. Что удивительно, ни Тоха, ни Димон особо не зацикливались на моём скотском поведении. Наверное, они тогда воспринимали меня младшим братом, который по своему неразумению делает больно окружающим. Так и получилось, что ещё в школе ребята оказались намного мудрее и прозорливее меня.       Родители, несмотря на вопли училки, все-таки не смогли прийти на ковер, ибо разъезжали по своим делам, оставив на меня квартиру и быт. Так что втык получил от мамы по телефону, но длился он где-то секунд тридцать: скороговоркой, невероятно быстро высказав своё возмущение, она отключилась, лишь потом бросила гневную эсэмэску. Вот и всё.       Что касается Осеннего бала, то я его проигнорировал, хоть Алина старательно зазывала меня.       —Милая, мне срать на эту самодеятельность, — грубо ответил, когда подруга в очередной раз начала жарко нашептывать уговоры. — Но, если ты так хочешь оторваться, то могу устроить.       Усмешка, зазмеившаяся на моём лице, несколько насторожила Алинку, но не напугала. Она знала, что я не сделаю ей ничего плохого, не брошу и не предам, ибо слишком дорожу нашей хрупкой дружбой.       —Альтернатива? — осторожно поинтересовалась подруга.       Не ответив, я нащупал на тумбочке телефон и, найдя в контактах нужный номер, нажал на кнопку вызова.       —Привет-привет, братуха, — развязно поздоровался, как только на том конце прозвучало бодрое «да». — Как жизнь? Как дела? М-м-м... Вот оно чё… Ага… Серег, слушай, мне сегодня пропуск нужен. Скажешь там своим гориллам, чтоб они впустили, лады?.. Не, я не один буду... Окей, спасибо, брат.       Алина, которая уже успела понять что к чему, мягко улыбалась.       —Танцуй, дорогая! Сегодня вечером, вместо этого гребанного кружка самодеятельности, мы пойдем в настоящий отрыв. Так что будь готова к девяти часам.       —Только мы вдвоем, Андрэ?       —Хочешь кого-то третьего к нам в компанию? Лазареву тогда сама позовешь, — съязвил, прекрасно понимая, что именно хочет от меня подруга.       —Андрэ! Дурак! — стукнула меня по плечу, а потом тут же извинительно погладила. — Я про Антона.       —Не ты ли мне заливала про консервативный взгляд, нежелание делать первый шаг? А сейчас просишь посводничать.       Алина отодвинулась от меня, натянула одеяло до подбородка и, прижав колени к груди, обняла ноги. Её выбеленные волосы рассыпались по плечам, спине, отдельными прядками упали на лицо. И в этот момент она показалась мне нереально красивой, притягательной, почти недостижимой, но такой одинокой. Тряхнув головой, прогоняя видение, я закинул руки за голову.       —Ты уже реши для себя, что делать. А то мечешься из стороны в сторону.       —Знаю. Я боюсь, Андрэ.       —Чего? Быть счастливой?       Алина покачала головой и с такой невероятной тоской произнесла:       —Я боюсь опоздать.       —Идиотка, — резюмировал я. — Вот как есть идиотка. Я позвоню Тохе и Димону, да и Медведю тоже. Но если дашь заднюю, то помогать больше не стану. Поняла меня?       Настороженно покосившись на меня, подруга кивнула.       —Я постараюсь всё прояснить сегодня. Андрей, поддержи меня сегодня, пожалуйста.       —Само собой, дорогая, само собой.       Она опять кивнула, а потом провокационно улыбнулась, вульгарно облизала губы и нависла надо мной.       —Если сегодня всё выгорит, — томно прошептала она мне в губы, — то это наш последний раз. Давай запомним его?       Я не отказал ей. Знаешь, я почти никогда не отказываю девушкам, если они о чем-то просят. Бредово, правда? Эта привычка сохранялась за мной очень долго, но, в конце концов, ушла в небытие. И сейчас я уже не тот ловелас-казанова, а вполне примерный семьянин. Вот так интересно вращается Вселенная, расставляя все недостающие кусочки по местам.       В итоге, к клубу брата мы добрались вовремя. Алинка превзошла себя настолько, что Тоха и Димон не сдержали одобрительного присвиста, а Медведь восхищенно цокнул языком. Это часть нашего плана прошла довольно успешно.       Охранники-гориллы впустили нас внутрь, только узнав по телефону подтверждение. Так что мы со спокойной совестью застегнули переливающиеся браслеты-пропуска.       Музыка долбила в уши, давила на мозг. Вибрация басов, прокатывающаяся туда-сюда по телу, неимоверно раздражала, но казалась явно предпочтительней, чем перманентная злость. Уже пару-тройку дней это ослепляющее чувство ледяными иглами щетинилось в моей голове. Так происходило каждый раз, как только вспоминал твою сияющую улыбку и мечтательный взгляд. А ещё сраное предчувствие орало дуриной у меня в башке, когда я искал в толпе друзей».