Давай закончим это вместе?

— Как вы вообще собираетесь выйти на Национальные? У вас ничего не получится! Всё коту под хвост! Возьмите себя в руки, тряпки! — тренер команды металлиста терял надежду. Пока кареглазка морально погибал под гнётом собственных загонов, сидя в раздевалке в полном отчуждении, в придачу вновь вернувшись к мыслям о случившемся совсем недавно, старший отчитывал его команду как жалких немощных щенков, нашкодивших в углу спортзала. — Согласен. Без Ларри нам дадут пизды и выкинут ещё на стадии заявки, даже без отборочных. — не очень оптимистичный настрой у ребят. — Рот закрой, ублюдок. Я — не единственный, кто играет какую-то роль в команде. Мы все несём своё бремя. Мы, блять, не просто группка людишек, лидером которой являюсь я. Мы — команда. — у темноволосого и без того шалили нервишки, держащиеся на добром слове, так ещё и ребята из команды ведут себя как бесформенная бесхарактерная жижа. — И если ты, нахуй, со своей ролью не справляешься — лучше съёбывайся прямо сейчас, пока я тебе башку не проломил.       Препираться никто не стал. Тренер лишь пробурчал что-то про не очень красивые слова, но потом и сам тихонечко выругался себе под нос, понимая, что его драгоценного мальца уже нет. Тот Ларри, каким он видел его с детства, давно погиб. В этом жестоком, прогнившем мире наивным детишкам вроде Джонсона попросту не выжить. Их доброту и свет, стремящийся к другим, обволакивает и завлекает в свои путы мерзкая, вязкая чернь, гниль, смердящая на всю округу, от чего задыхаешься, захлёбываешься во всём этом беспросветном дерьме, не имея ни единой возможности всплыть и вдохнуть свежего воздуха.

Ларри:       Сука… че ж оно так болит в последнее время? Надо у маман спросить чего-нибудь для сердечка, а то чет… шалит как-то. Сдохну как будто сейчас. Уф-уф-ф… не откинуться бы до армейки, а там уже ладно. Маме хотя бы страховку за меня выплатят, ха-ха… или нет. Да хуй его знает. Спасибо господи, что перерывы начинаются, когда я скомандую. Они слова тренера походу вообще не слышат.

      На Ларри держится так много всего. Желание помочь остальным выбраться со дна, совсем забывая о самом себе, топит его, впутывая в ил и водоросли всё глубже. Только вот после всех его попыток вытащить хоть кого-то, хотя бы единую заблудшую душу, не считая того, что он и сам давным-давно потерялся в терниях, те люди, которых он спасал, отказывались протягивать руку в ответ. Бедный, бедный Джонсон. Кто же поможет ему? Хоть кто-нибудь когда-то задумывался о том, какого живётся темноволосому парнише? Хоть кто-то?       Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Долгие, муторные, порой выматывающие настолько, что кто-то предпочитал заночевать в спортзале, нежели ползти домой еле-живым. Заявку на отборочные уже рассмотрели, ребята приняты. Да и разве могло быть иначе? Команда Джонсона занимает не последнее место среди заявленных, скорее наоборот, находится достаточно высоко, чтобы не обдумывая пустить их на столь масштабное мероприятие. В свою очередь, металлист собирается использовать эту возможность на максимум. Он нацелен кровью и потом пробиться на пьедестал, четко намерен выложиться на полную. Цель… не оправдывает средства. Но если так угодно Джонсону — значит оправдывает. — Сал, дорогой… тебе не одиноко? Ларри всё время пропадает на тренировках, а ты совсем один сидишь… хоть бы друзей позвал, что ли… — тётушка Лиза сидела на кухне в скромной квартирке Джонсонов вместе с пассией своего драгоценного сыночка, попивая горячий чай с пирогом, который испекла сама. — Не переживайте, тёть Лиз. Всё в порядке. Я с нетерпением жду его дома и остаток дня мы проводим вместе. Пока что мне… — голубоволосый сделал глоток чая. — Эх… хватает и этого. Я же знаю, что когда вся эта декада соревнований и прочего закончится наконец, то мы сможем нормально отдохнуть вдвоём. Может, съездим в горы… поедете с нами? — мать Каштанки стала Фишеру ближе и роднее собственного отца. Её он любил куда больше Генри, бросившего его как собачку, да ещё и так обошедшегося со своим любимым человеком по итогу. Парнишка закрывал глаза на многие его выходки, но последних вынести не смог, и очень благодарен темноволосому за то, что он помог с ним разобраться. — Конечно хочу, дорогой. Поедем все вместе, обязательно. Можем ещё друзей ваших позвать. Как думаешь? — Не… хочу семьёй. На горнолыжный курорт. Покататься на сноубордах, попить какао на канатной дороге… м-м-м, красота. — бедный малыш, даже жаль его.       Люди Росса не успокоились даже после смерти Нэйтона. Его ищейки шныряли там и тут, переворачивали всю округу в поисках его мёртвой бренной туши, но, к их великому сожалению, найти его никак не выходило. Или в них проблема и они плохо ищут, что исключает само себя, или Нэй таки чудесным образом, потеряв столько крови и потерпев ужасные побои, остался жив, что быть по сути своей не может, по предположительным оценкам тех, кто эти побои наносил. Семье сестры пташки пришлось перебраться в новую квартиру, чтобы до них не добрались эти треклятые ублюдки. Металлист никак не мог обеспечить чужую безопасность, потому об этом заранее позаботился Лонг. Он мог обеспечить другим спокойную жизнь даже будучи закопанным в сырой промёрзшей земле, лёжа в деревянном ящике. Его силам можно позавидовать.       Отборочные. Первый матч. На спорном броске Джонсон по-обычному отбирает мяч, ловко проводит мяч до нужной точки и забрасывай трёхочковый, тут же, сходу. В его манере забивать мячи либо эквивалентом в три очка, либо выпендриваясь мудрёным слэм-данком. От металлиста другого ожидать и не следовало, в прочем. Первый матч был слишком скучным, расход в очках был колоссальный, джонсоновские парни и он сам постарались на славу, хотя вкладывались всего в пол силы. Как он и предсказывал, первые пару матчей будет слишком легко, так что тратить свои силы впустую и использовать особые техники и стратегии было бы опрометчиво.       Время летит слишком быстро. Его скорости хотелось позавидовать. Казалось бы, всё только началось, как уже разворачивается самый пик национальных. На самом деле, Джонсон не особо понимал, что сейчас происходит вокруг. Он абстрагировался от реальности настолько, что довёл свою жизнь до полного автоматизма, не особо подключая ко всему этому действу мозг. За исключением Фишера. На его счёт, сомнений нет, мозг у кареглазого всегда работал. Всегда вспоминал о синевласом, как он там, сколько раз за день поел, не сильно ли скучал или тревожат его невзгоды какие. Выходные были, но крайне редко. И эти выходные металлист проводил… не очень правильным образом. Заливал в себя алкоголь и курил как паровоз, сидя на излюбленном подоконнике, прямо как в дешёвых сериалах про американских подростков, когда его любимый видел третий сон и тихо бубнел под нос что-то сквозь него.

      Ларри: И что я блять делаю со своей жизнью… Ай, да похуй вообще. Мне… плевать, абсолютно. Будет то, что будет… а того, чего не будет… не будет. Ха-ха-а, боже, блять, да я чёртов гений. Убиться бы нахуй. Может прыгнуть прям щас? А чё нет… нахуй оно мне ввсё. НБА это злоебучее, ёбля с поступлением-хуеступлением, документами-хуементами, работа-хуёта, блять… дом-хуём… покупать потом надо будет… съезжать нахуй отсюда… болото… хуёто… ебаное. Ну подумаешь у меня есть все шансы прорваться на экраны например… или ещё куда… зазвездиться просто в жопу не ебись как… да, у меня есть возможности, но надо ли оно мне, нахуй? НЕТ, БЛЯТЬ.

      Очередной срыв. Ларри уже давно испытывает внутренние конфликты с частью себя, что устал от всего сущего вокруг. Этой части больше всего хотелось бы, чтобы мир вокруг просто-напросто исчез, и не было всего вот этого геморроя, через который ему приходится проходить на данный момент. Из-за глупостей, совершённых не так уж и давно, если глянуть на календарь, проблем со здоровьем в будущем, да и в настоящем, кого я обманываю, не оберёшься. Они наваливаются слой за слоем, каждая влечёт за собой новую и в совокупности выливается одна огромная проблема, под удивительно красивым названием — Ларри Джонсон. — А Нэйтон бы сейчас сказал, что я тупоголовое ебланище… влепил бы мне леща и отправил спать, чтобы хуйнёй не страдал… — на лице, по закону драм-кино, выползла скорбная улыбка. Глаза заблестели. Уже через пару секунд металлист, неотрывно смотря на звёздное ночное небо, рыдал, как «беспомощная девка», не понимая, куда деть ту самую треклятую скорбь и боль, что никак его не покидает. — А Дин и Джерри… позвали бы к себе, покатать в мортак… ха-а-ха… сука, блять, хорош… — говорит сам себе, сам себя заставляет успокоиться, запереть чувства на замок глубоко-глубоко внутри душонки и продолжать ебашить на износ, лишь бы не испытывать больше ничего в этом роде, не чувствовать себя слабым и… живым. — Ларри… сколько ещё ты будешь убивать себя таким… образом? — сонный, растрёпанный Фишер, чудным образом услышав душещипательный монолог растрогавшегося под гнётом воспоминаний о друзьях паренька, стоял позади того, держа свою руку на его плече. — Ты же так долго не протянешь. Я прошу тебя, Ларри… — Сал… как долго ты здесь? — а он и не заметил совсем, что его плеча уже давно касается родная, тёплая ручонка коротышки, слегка его поглаживая. Даже стыдно как-то, что Мальвина увидел его вырвавшуюся истерику. Кареглазка уповал лишь на то, что он когда-нибудь забудет его нелепую заплаканную рожу, и всю эту отвратительную картину, где под лунным светом металлист стоит с пустым стаканом в руке и тлеющей сигаретой, зажатой в губах. Ужасно клишированно, ужасно тупо, ужасно, ужасно, ужасно. Для него чувствовать что-то — ужасно. Кажется… ужасным для него является в принципе жить. — Давно. — каштанка тянется свободной рукой к собственному лицу и стыдливо, будто избегая принцесску, закрывает его. — И что это?       Фишер не понимал той боли, что испытывает его любимый, до безумия дорогой ему человек, потому что не переживал такого никогда. Он пережил потерю родного человека совсем давно, но это совсем другое. Друзья и мать — отличные друг от друга вещи. Они только в теории могут понять страдания друг друга и посочувствовать, искренне, от всей своей души, но полностью понять — никогда, как ни старайся. Салливан и не пытался понять. Он лишь старался не падать духом вместе с Джонсоном, держащимся на ласковом слове да крепкой алкашке, а наоборот, пытался вытащить его из выгребной ямы, не боясь замарать рук. Его упорству можно позавидовать. Никто ведь не знает, как сильно и как долго ещё каштановый будет убиваться.

Салли: У него завтра самолёт. Опять сваливает, сучонок. Ну, погоди у меня… я тебе припомню все твои матчи, скотина. И так времени с тобой не провожу, так тут ещё и национальные… ухф… ладно. Поддержать его надо, а не ругаться. Не думаю, что сейчас Ларри вообще способен нормально отыграть, но… я не хочу в нём сомневаться. Он способен даже на большее, чем я могу ожидать. Я знаю. Я верю в него. Я люблю его. Я… буду рядом и… надеюсь он тоже.

— Удачной дороги! Люблю тебя, уёбыш. — самые нежные слова из тех, которые мог молвить голубоглазый прямо сейчас. Неудивительно, что Джонсон расплылся в улыбке и бодро зашагал по аэропорту, чтобы пройти регистрацию и сесть в самолёт. Национальные… вот это масштаб. Только вдумайтесь.