Давай закончим это вместе?

— А-а-а-а, нахуй!!! Отъебитесь от меня все! — в стену летит что-то стеклянное, попавшееся под руку совершенно случайно и ой какому большому несчастью. — Я! Не! Всемогущий! Хватит!       Срыв, выгорание, боль. Отсутствие сил. Патлатый неимоверно устал от всего, что его окружает. И главным вопросом, которым он задавался, было то, каким образом все заботы и проблемы выдерживал Нэйтон. Птаха — тот человек, на которого Ларри хочет ровняться, но глядя на меньшую часть из всего того, что обычно преследовало бедного розовласого — на душе творится невесть что.

Ларри:       Как ты со всем справлялся…? Как, блять, ты это вывозил… постоянно помогал… только скажи — ты летишь, спасаешь чужие жопы, вытаскиваешь из пиздеца. Я… я хочу быть как ты. Но не могу. Я слишком… эгоист для всего этого.

      Собственное отражение всё больше кажется чужим, всё больше отдаляется от его естества, настоящего, истинного. Даже голос, после того, как он его сорвал, кажется не таким. Он… меняется. В худшую сторону. К сожалению. — Надеюсь, ты не будешь им пользоваться. — Птаха вспомнил о револьвере. Он оставлен на случай, если того не будет рядом, когда металлисту понадобится помощь. Нэйтон ведь чуть ли не единственный, да нет, как раз таки единственный, кто мог бы вытащить Каштанку из очередной залупни, в которую он влезет. — Сладкий… тебе не надоело здесь торчать? — Алекс сел под бочок фламинго и протянул ему тарелку с салатом и стакан вишнёвого сока. Парень вернулся после работы и снова обнаружил розовласого в гараже, уставшего и потного, сидящего на полу напротив боксёрской груши. Днём или ночью, в любой миг, выдающийся свободным, Лонг спускался в гараж в доме Алекса, чтобы выпустить пар из-за всех душевных тяг и тревог, которые он испытывает ежеминутно. Эмоций… слишком много. Их приходилось подавлять очень и очень долго. Они дают сбой и постепенно пропадают. К сожалению. — Да хули ты до меня доебался опять… Алекс… пожалуйста… отъебись, прошу. Если тебе так въебалось меня «спасать»… то не добивай меня своей тупой рожей. — внезапная ненависть. Флешбеки или же обстоятельства из настоящего времени так негативно влияют на безобидную в обычные, мирные времена, пташку? Неизвестно. В прочем, не суть. Важно только одно — он уже не тот. Все когда-то ломаются. И Нэйтон далеко тому не исключение. — На кой хуй ты мельтешишь перед моим еблом туда-сюда, вот эти вот все салатики всякие, хуятики мне таскаешь, сок блять, хуёк. Что ты хочешь от меня взамен на всю эту ёбань, а? — нэйтоновская ручища зажала чужое горло, придавив того к стене. Птаха буквально прижал своей тушей беднягу Алекса, который просто… хотел помочь старому другу. — М-мх… давай… перекрой мне кислород… — несколько пошлые звуки и шальное личико Алекс состряпал намеренно, а вот рожа его раскраснелась сама по себе. — Или наоборот, как раньше? — рука того ответно легла на шею розовласого паренька, с каждой секундой постепенно сжимаясь. Он не останавливался. Всё сильнее и сильнее, давя на определённые точки. По телу Лонга пробежала явная дрожь, это было ощутимо по тому, как он содрогнулся и плотнее навалился на Алекса после этого. — Тц… клетка… — из уст случайно вырвалось старенькое словечко… интересно, с чего бы. Чужая рука тут же, также медленно, пошла на ослабление, пока совсем не обмякла и не сползла вниз по груди к низу живота. — Да-а, да… я прекрасно понимаю, что ты, сука, от меня хочешь… но какого хуя… какого, скажи мне… нахуя…? Заче-е-ем…? — непроизвольно, по старой, забытой мозгом, но не телом, привычке, птаха прижимается к чужому виску своим и тихо, но грубо, шепчет свои великие речи тому в ухо. — Нет, сладкий. Ты… не по-ни-ма-ешь… — Алекс бодался с пташкой, чтобы отодвинуть его голову и взглянуть в глаза, но тот, не желая контактировать с ним, бодал его в ответ, снова вжимая в стену. — Это мне не нужно. Мне нужно одно — знать, что ты цел и видеть тебя здоровым. Мы столько лет не общались, будто знать друг друга не знаем… будто и не было ниче-… — А-а-а, закрой пасть! — Лонг подрывается на ноги и вылетает из гаража на всех парах, прихватив с собой лишь пачку сигарет и зажигалку.       По лбу течёт пот. Серьёзная тренировка за два дня до следующего этапа НБА. Патлатый выкладывается на полную, Сал же, в свою очередь, старается поддерживать его и не капать на нервы. По вечерам, когда тот освобождается, они вместе играют на гитаре и поют, частенько меняясь. У них всё хорошо, если не вглядываться вглубь, не вникать и прочее. Глядя на всю обстановку поверхностно — лучше дела идти и не могут, наверное. Но… то, что творится в джонсоновской голове — огромная, огро-о-омная проблема. Боль, слёзы, терзания и чернь, которая заключена в чертоги его разума и не имеет возможности просочиться наружу. Не имеет права. Ей запрещено показываться другим людям. — Я верю в тебя. Удачи. — поцелуй перед игрой, и металлист на крыльях любви выбегает на баскетбольное поле, тем временем синевласый занимает места на трибунах. Всё как в дешёвых драмах. С непрописанными диалогами. Ха-ха. — Ты сможешь… — шепотом и для себя, для личной веры и уверенности в любимом патлатом засранце.       А вечером, после удачно выигранной игры с большим разрывом очков, металлюга мчится разруливать дела. У всех проблемы есть проблемы, с которыми они не справляются. Только почему-то все считают нужным своё дерьмо свалить в чужую кучу, да ещё и перемешать, что не разберёшь где чьё и что вообще нужно разгребать.

      Сал: Если здесь вставить кусок с перебором… чтоб чисто гитара была. Норм будет? Нет, не норм. Это… просто… ахуенно! Отлично, прекрасно! Ай да композитор, ай да продюсер, ля-я… Бля, Ларри, я тебя обожаю. Ты же чёртов гений. Чего ты НЕ умеешь, скажи, родной? Где я могу быть хоть чуточку… лучше? Не знаю… Что-то, что ты умеешь хотя бы не так хорошо или вообще этим никогда не занимался… почему ты блять такой… боже. Не могу.

      Эскапизм — вот истинная причина, почему патлатый увлекается всем и сразу, не давая себе ни минуты свободного времени. Музыка, рисование, спорт, блять, да чего только в этом списке нет. Он погрузил себя в постоянную работу, чтобы не думать о чём-то, кроме неё. Свободное от баскетбола время занимает рисование. Пока рисует — напевает под нос что-то новое, из головы, то, что вместе с Салли хотел бы записать, а может и выпустить, так, для себя. А если он ничем не занят… да нет, хуйня какая-то. Всё его внимание, в случае если удалось уговорить отдохнуть, Сал забирает на себя. Что может быть лучше? — Не-е-ет, нет-нет-нет. Сладкий… так не работает. Я не уйду отсюда без информации, а ты… не уйдёшь целым. — металлист не обнажал оружия. Никогда, до тех пор, пока оно внезапно не понадобится. Ситуаций, когда оно действительно было необходимо, практически не было. И то, тогда этим оружием был всего лишь нож, а сейчас полноценный огнестрел. Такой заповеди его тоже обучил Нэйтон. Он дал ему базу здравомыслия и заложил в нём что-то похожее на инстинкт самосохранения. А вот Дин и Джерреми подкинули ему жёсткой ебанцы и безбашенности. Строгое равновесие. В меру того и в меру другого. Идеальный баланс.       Парень искал информацию. Любую. О тех, кто задействован в «гибели» Нэйтона, упоминая сей случай именно в таком ключе. О тех, кто гнётся под Росса, описывая каждого в мельчайших деталях вплоть до тона голоса, родинок и цвета глаз. Таких уёбков, к сожалению, грех не запомнить, да ещё и за такое немалое количество встреч. Сколько, кого, кто, где — всё, что могло касаться этих ебливых шестёрок должно быть известно металлисту. По-другому никак. Иначе он не успокоится.       Не рановато ли для таких приключений? Кажется, кто-то заигрался в юного мафиози. Если взрослые дяденьки попугали друг друга пушками, это не значит, что патлатому нужно делать ровно то же самое. Это далеко НЕ показатель, что этим людям стоит ПОДРАЖАТЬ. Нельзя, нельзя, нельзя. С самого начала нельзя было скатываться в то днище, из которого, как оказалось, ещё есть куда скатываться. Второе дно. Только вот с него уже никто не достанет, не спасёт. Может и будет знать, что ты где-то там и, по сути, может даже недалеко, но спасти-то не сможет. Это невозможно. Никто не будет строить из себя Камикадзе и не полезет в реку с двойным дном, чтобы достать какого-то полоумного импульсивного подростка с манией величия и желанием разъебать всех и каждого, при этом успев их перед этим спасти. Ни один актёр на такую «потрясающую» роль не согласится, увы. Как бы не было прискорбно…       За время очередных разборок, в которые кареглазый не просто влип, но ещё и затеял их, Мальвина потихоньку заканчивал работу над одним отрывком, который нравился ему больше всего. Что уж греха таить, неудивительно, ведь именно этот кусок, по какому-то, наверное, невероятному стечению обстоятельств записывал и придумывал металлист. Поразительно. Как же так получилось. — А-а-а… сука. Как же это ахуенно. Послушай! Ларри, бля-я, быстрее домой рви, заебал со своими тренями уже. Ты обязан послушать это, а-а-а! — синевласое чудо (вище) скакало по комнате и отсылало огромное количество голосовых Каштанке. Когда это он успел стать таким социально активным? Сал, однако, делает поразительные успехи. Кажется, это чуть ли не главное его достижение за время общения с Джонсоном. На фоне голосовых слышны были отрывки из того, что он хотел дать послушать кареглазке, но очень смутно, потому что Фишер выкрутил звук потише, дабы, скажем так, не заспойлерить.       Удивительно. Один прекрасный денёк, похожий на остальные, таки чем-то отличался. Сегодня пташка ни разу ещё не появился в гараже. Ни ночью, ни днём, ни под вечер. У Алекса выходной, и торчать в гараже безвылазно он тому не позволил. Правда, ещё днём ранее. — Блять… какого хуя. Какого… хуя… — скорее не вопрос, а негодование. Зелёные очи оглядывают комнату Алекса. Пробуждение не из приятных. По заживающему торсу блуждает чья-то рука. В шею что-то горячо дышит, а по телу невольно бегут мурашки, и уши зверски горят. Озноб? Не может быть. — Доброе утро, сладкий. — искренняя радость. В голосе Алекса неимоверное количество счастья. Он так долго ждал пробуждения пташки, что заскучал и успел приуныть, грешным делом задумавшись о том, что он, может, и не проснётся вовсе. Как бы не так. — Блядство! — как от ошпарившего его кипятка Нэйтон отпрыгивает от Алекса и летит спиной к окну, срывая собой штору с гардины. — Ха-ха-ха… бо-оже. И что с тобой? — тот засмеялся, чуть ли не закатываясь. Обнял собственный живот, смешно настолько, что дышать тяжело. Почем-то потерянный в пространстве вид пташки, который снёс собой половину спальни, когда понял, с кем и где он находится, заставил Алекса буквально уссаться со смеху.       Лонг в прострации. Как так вышло? Как вышло, что его мозг исключил из себя такую важную вещь как здравомыслие? С ним этого просто не могло произойти. Точнее… не должно было. Но почему-то вдруг сие таки стряслось. Поздняк боржоми пить, ничего не изменится, если начинать паниковать и пытаться что-то там решить. Решать-то собственно и нечего было, на самом-то деле. Зеленоглазый всего лишь потерял доверие к себе самому, что уж говорить о том же Алексе или Айхе.       К слову о Айхе… девушка введена в заблуждение и ошибочно считает, что Фламинго больше не жилец. Блондину так хотелось, чтобы хотя бы некоторое время пташка принадлежал ему и только ему, что пошёл у него на поводу и не сказал правду самой близкой подруге. Как же так… как же так. И всё это даже с учётом того, что Лонг и Алекс не виделись и не слышались кучу лет, можно сказать, частично даже познакомились заново, ибо тот Нэй, который сейчас был прямо перед ним, совсем не тот, каким паренёк знал его раньше. — Поехали. Да быстрее, нахуй. Шевелитесь. — новый шеф среди нэйтоновских ребят теперь патлатый. Руководит теперь он, «дела» теперь ищет тоже он. Только не сказать, что такое… хобби ему по душе. Вернее, да, может и по душе, но не без самого главного фактора, благодаря наличию которого от пизделова он мог получать достаточно удовольствия.       И вроде вершит своё правление с «удовольствием», планируя сладостную и кровавую месть за лучшего друга, единственного оставшегося в живых из всей той легендарной компашки, а вроде и нет в этом никакого кайфа. Хочется обычной подростковой жизни. Или нет…? Одно известно точно — среди всего этого пиздеца должна быть немалая доля спокойствия, рутины, чего-то размеренного, плавно идущего вдаль, к линии горизонта, и никуда не сворачивающее со своего единственного, но верного пути. Этим размеренно идущим, но не совсем спокойным существом как раз и был Нэйтон. Что бы вокруг ни творилось — быстренько решили проблему и живём как раньше, забыв всё, что стряслось, как детский кошмар. «Папа Нэй» всех пожалеет, всем поможет, вытащит задницы из всех передряг, а сам по итогу завязнет в грязи. Смердящее топкое болото со всем тем, что ему приходилось решать. — Ларри, сынок, ты не мог бы мне немного по-… — крик души донёсся в трубку старшей Джонсон, когда та позвонила металлисту, чтобы попросить немного помочь с перестановкой дома. Привезли новую полку под телевизор, а старую надо выкинуть. И чуток переставить кресла, а то слишком негармонично они стоят. Так она думала. И была права, между прочим, ещё и не виновата ни в чём. Не заслужила Лиза такого внезапного всплеска эмоций со стороны сыночка. — Ох, боже… я поняла. Прости меня, дорогой. Отдыхай. — Э-эм… любимый? А ты не ахуел ли с мамой так разговаривать, а? — и почему-то вдруг этот всплеск цепанул не только его мать, но и пассию. Сал разозлился. Конечно, ведь тётушка Лиза для него чуть ли не мать. Ещё бы он не разозлился на кареглазого за такое ужасное отношение к ней. — Да блять, я… у-у, сука. Не могу. Сорвался, блять. — за те пару минут, что его кинуло в жёсткий тильт, он успел нагородить немало. И как его все достали, и как его заебло, что именно он всем помогает, а ему никто, ещё и внезапно постоянно, ещё и торопят, будто всем обязан. Парнишка заебался, ничего не сказать. Но тем не менее, фильтровать базар всё же необходимо, и эмоции свои контролировать тоже нужно. — Ебать я гнида… сука. Ненавижу. — А теперь глубоко вдохнул… медленно выдохнул… и пиздуешь одеваться. К матери извиняться пойдём. — синевласый обнимал парня за шею, тычась мордой в плечо. Тот сидел за столом, бренно сжав в ладонях собственные волосы, которые от ненависти к своей собственной слабости и неустойчивость хотелось взять и вырвать к хуям. — Нет. Не пойдём. — он контролировал каждое своё движение, каждый свой вздох, чтобы ненароком не задеть той осколочной гранатой после эмоционального взрыва ещё и Фишера, который ну совсем-совсем ничего плохого не делал. Даже на мозги не капал, как раньше. Взрослеют ребята. Становятся серьёзнее, устойчивее. Кроме Ларри, конечно. — Я сам схожу.       Алекс продолжал каждое утро готовить завтрак и с невероятно счастливой, ехидной рожей, звать пташку на кухню, чтобы тот отведал очередное кулинарное произведение местного шеф-повара. А пока тот ест, стоял и ворковал над ним. То по плечу погладит, то ему, видите ли, захотелось заплести отросшие волосы зеленоглазки в хвост, чтобы они тому не мешали. И ещё много-много прихотей. Как будто они всё ещё в том далёком, но прекрасном и беззаботном прошлом. Студенчество, весна. Крыша какой-то высотки, виски со льдом, немного еды. На рассвете тепло, ветра нет. Всё как в кино или сериалах. Романтично, драматично, душевно.       Но вспоминать всё равно неприятно. Все те романтичные и душевные посиделки в миг оборвались, стоило Нэйтону вдруг перемениться. Он ввязался в хер пойми что, стал постоянно скрываться. Внешний вид вдруг поменялся, выглядит ужасно. Осунулся весь, синяки под глазами, щёки впали, волосы не уложены, как обычно. Ходит во всём тёмном, частенько пропадает ночами, повезёт, если вернётся на следующий день, а не через неделю и весь побитый, и вообще еле-живой. Тогда птаха ступил не на ту дорожку. Она привела его не к тем людям, не в то место. Не туда, где его любят, обожают до костного мозга, а туда, где ему явно не рады, если знать о тех угрозах расправой и встречах его с ножом или волыной, чтобы припугнуть. — Да когда же блять до тебя дойдёт наконец… я не хочу назад. — хвост, который Алекс только-только ему заплёл, зеленоглазый благополучно распустил. Встал с дивана, устало вздохнул, после отмеряя шаг к окну, чтобы спокойно себе покурить и высказать ему наконец всё, что накопилось ещё с тех самых романтичных времён. — Ну ты же понимаешь прекрасно, что всё это нужно было и есть только тебе. Что тогда меня спасать, что сейчас. Признай уже, что Айха просто рассказала тебе, что со мной пиздец, и ты резко помчал меня искать, чтобы вернуться в те времена? Скучал? Счастлив сейчас? Прекрасно. Но, видишь ли, я тебе подыгрывать не собираюсь. Я устал от всех этих игр, спектаклей блять, я не могу больше. Я не хо-чу. — Нэй… ты не поймёшь меня сейчас. Раньше, может, понял бы. Но сейчас… ты другой. Тогда ты был такой чудесный… трясся, пока тебя ломало, как маленький брошенный щенок, которого только что достали из канавы в грозу и завернули в тёплое одеяло… — паренёк сократил дистанцию до невозможного. Вновь прилип к бывшему Лонгу. Опоясал его торс своими руками и пристально, выжигая взглядом, смотрел в его глаза. — Тогда у тебя не было ничего и никого, кроме меня… и я хочу вернуть то время, когда…       Толчок в грудь. Пташка сорвался. Оттолкнул от себя горе-помощничка, замахнулся и неслабо вдарил по личику, что сейчас было не по-обычному красивым, а просто до безумия пугающим, особенно если смотреть Алексу в глаза. Только один удар. Дальше его не понесло. Не было необходимости. Пока что… — Ёбнутый. Какое время ты хочешь вернуть? Когда я чуть ли не подыхал от бесконечных передозировок? Когда у меня не было ни копейки и я пиздил твои бабки, которые ты, блять, постоянно «прятал» там, где я обязательно найду? Или ты хочешь, чтобы ломбард снова был подозрительно похож на твою квартиру? Что ты хочешь, блять, вернуть?! — однако, проораться ему было необходимо. Это здорово помогает в дальнейшем, когда придётся сдерживать эмоции. Заранее освобождает место в хранилище для эмоций. Пернатый поднимает Алекса за ворот футболки и пару раз хорошенько встряхивает, в надежде, что хоть пару кусочков мозга вернуться в отведённые для них отделы, а не будут делать из парнишки шизанутого, помешанного на ком-то психа. — Тогда мы были рядом… я не видел тебя… сколько? Лет пять? Семь…? — тот невольно запрокидывает голову, ведь после повторного удара держать её становится тяжело. Что-то в этом расстроенном, но всё ещё безбашенном личике, его провоцирует. На кого же он так похож… на кого…? — Я же выходил тебя по итогу… спасибо бы сказал… — Я хочу, чтобы ты сдох, родной. Сдох у меня на руках, как больная собака с перебитыми лапами… Не ты ли, сука, это говорил?! Помнишь это?! Помнишь, уёбище?! А я помню, сука! Я — помню! — ещё несколько ударов. Лицо блондинчика в крови. Та каплями стекает, пачкает коврик у дивана в гостиной. Он снова придавлен чужой тушей и бренно лежит под ним, весь такой бедный и несчастный, как тогда, в тот последний раз. — И повторения этого пиздеца мне не нужно! — А-а… Да-а… м-мх, ха-ха… конечно, любимый… и я всё помню… сейчас всё прямо как раньше… может ещё и трахнешь меня, как тогда? Я не против… — блондин заводит руки над своей головой, скрещивая их, прогибается и пытается прижаться к пташке, тем самым провоцируя его на ещё большие флешбеки.       Взгляд словно неживой. Пластиковый, поддельный. В прошлом Фламинго несколько мгновений влипает в пол рядом с чужой головой, пока к горлу незаметно подбирается огромный ком и мешает ему дышать размеренно. Сердцебиение учащается. В голове пташки происходит сильнейший сбой. Куча воспоминаний разом наваливаются на пошатнувшееся здравомыслие, оккупируют остатки разума и не позволяют выдать ничего адекватного, кроме как молча подняться на ноги и уйти подальше от окончательно поехавшего Алекса.

Нэй: Почему блять это снова повторяется… всё… сука, всё снова идёт так, как было тогда. Что тогда, что сейчас… ничего хорошего, сука, не происходит. Ну коне-е-ечно… по накатанной собой же дорожке качусь, и как же нахуй неудивительно, что она ведёт меня в ебучее днище. Больше я из него не выберусь… если, как и хотел, снова полезу к россовским шестёркам… к Янгу… меня либо ёбнут, только уже успешно, либо я сделаю это раньше остальных. Боже… хочу домой. Я хочу назад.

— Меня заебал этот ёбаный цирк. Я хочу похоронить всё, что ты достал из ебаной выгребной ямы. Всё, что связано с тобой… я ненавижу. — лицо бедного паренька, что продолжал лежать на полу всё то время, что Нэйтон суетился по второму этажу, собирая манатки, опухло, посинело, кровь на одном глазу запеклась плотной коркой и не давала открыть его, а из другого всё ещё безостановочно бежали горькие слёзы. А ведь Алекс всё же заботился о пташке… кто же теперь позаботится о нём самом? — Я знаю. — кое-как тот поднимается и теперь уже сидит на глазу, всё также с запёкшейся кровью на глазу, весь в слезах, синяках и соплях. — Похорони меня вместе с тем, что я снова заварил. Прошу тебя. Не давай мне очередного шанса, чтобы помешать тебе жить спокойно. — голос дрожит, дыхание сбивается, отчего постоянно скачет тон, и он то вскрикивает, то шепчет так, что разобрать трудно.       Триггер. Он снова видит в Алексе кого-то, кто сейчас нереально нужен ему рядом. Ощущения, будто он избил именно того человека и совсем беспричинно, будто это ОН здесь главный псих. Слёзы. Зелёные глаза часто закрывают веки, пытающиеся выгнать из них лишние слёзы, чтобы увидеть перед собой хоть что-то. Нутро будто рвут на куски бешенные адские гончие, раздирают в труху, безжалостно, с особой жестокостью, ведь это именно его сердце. Больно, больно, чертовски больно, сука, да когда это кончится. Пташка вновь хватается за голову от безвыходности. Он сломан куда сильнее, чем некоторые люди вокруг. Ему больше чем кому-либо другому нужна помощь. Это… тяжело. — Я не хочу мучать тебя дальше. Просто… прости меня. — Нэй наблюдает за тем, как в прошлом близкий ему человек проходит мимо в абсолютно разбитом состоянии, во всех формах этого явления, что в физическом, что в моральном. Как же тупо всё это выглядит. Ебливая дешёвая комедия с нотками драмы. Невыносимо тупо. Сколько можно трепать друг другу нервы всеми этими спектаклями с незабытой любовью из прошлого, чувствами, приступами яндере и поведением помешанного на ком-то еблане…       Старшая Джонсон бодро варганит что-то на кухне вместе с пассией своего дорогого сыночка, пока тот благородно батрачит в собственном доме за честное прощение своей родительницы. Ему не знакомо понятие извинений в должной мере, да и как всегда выглядело бы это крайне нелепо, извинись он просто так. Посреди стола красуется огромный букет цветов, скоро будет готов ужин. Тётя Лиза ни в коем случае не обижается на Ларри, особенно после того, как синевласый ввёл её в курс дела о том, как сильно от всего устал металлист и как ему необходим отдых. Она всё понимает. Парень всегда был таким… неразумным, когда брался за помощь абсолютно всем. Не умеет он проводить границу между теми, кому это действительно необходимо, а кто может справиться и сам. Нэйтон ведь… не умел. Вернее, ему так казалось. — Ещё раз, ма… извини, что я быдло такое. Не хотел, правда. Как-то… не подумал, что сорвусь даже. — уже за столом, перед ужином, Каштанка вновь извиняется, все друг друга прощаются и всё у них хорошо. Антракт. Конец второго акта.