Давай закончим это вместе?

— Я заеду. После тренировки. Будь готов, ладно? — совместная поездка, куда — знает только сам Джонсон, прямо сейчас висящий на волоске от тренерских пиздюлей, но всё ещё не бросивший трубку. Не может никак отцепиться от синевласки по ту сторону вызова, мило воркующего ему что-то на ушко так складно, что он даже не вслушивался в слова. Наверное согласился и принял к сведению, и будет готов к установленному времени.       А пока металлист на тренировке, можно и дом в порядок привести. Давненько не наводил он генеральной уборки. Что-то уже покрылось пылью, верхние полки, к примеру. Ими обычно занимается патлатый, он ведь здесь обломок телебашни, а не Фишер. Синеволосый гном принялся за уборку. Набрал в пластмассовое зелёное ведёрко воды, залил в него всех возможных средств, содержащих в себе хлор, и ещё что-то пахнущее довольно вкусно, чтобы перебить аромат, выжигающий слизистую. В подготовленную ёмкость со средствами и водичкой Фишер швырнул тряпку для пыли, а пока та принимает свою хлорированную ванну, парниша ретировался переодеваться в более удобную одежду для уборки. Белые шорты и чёрная майка, свистнутая из ящика с вещами патлатого, сойдут в самый раз, чтобы носиться по дому туда-сюда и драить его до блеска. За время, что пассия на тренировке, желательно покончить с уборкой. Сложить всё по своим местам, уничтожить пыль и любой намёк на неё, проветрить так, чтобы вместо запаха дома ощущалась свежесть Российской Сибири, и наслаждаться восхищёнными возгласами Джонсона да похвалой о том, какой он у него молодец.

      Салли: О господи боже, бля-я… устал. Ещё немного, потом уже можно будет пинать хуи и ждать Ларри. Хотя такое чувство, что он либо приедет раньше, чем я закончу, либо почти в один момент мои дела кончатся вместе с его тренировкой. Вот это я конечно сверхзвуковой, блять, турбовеник… Пиздец. Нет, ну должен же кто-то убираться, вся хуйня вот эта вот копится же, а Ларец хуй когда дома бывает дольше пяти часов, занятая тварь вечно, сука.

      Совсем немного и с уборкой будет покончено. Осталось совсем чуть-чуть. Перенести некоторые вещи, только что снятые с сушилки и сложенные на диван, с гостиной в спальню, закинуть их в шкаф, по нужным полкам, и всё на этом, можно спокойно выдохнуть и расслабиться, пока патлатый наконец не явится домой. Только вот незадача — он уже прокрался в квартиру. Коварная каштановая рожа просочился в дверной проём, оставшись совершенно незамеченным из-за орущей в квартире музыки. Не в тишине же убираться, так ведь? Потрясное зрелище — синевласка, увлечённый своим делом и ритмом, в котором работал под музыку, бодро пританцовывает. Чистейшая импровизация, и это даже не о ней самой, а о том, как Мальвина двигался. Как будто отточенно, до безумия грациозно и выглядело это чертовски привлекательно даже со спины, откуда патлатый и наблюдал за сим зрелищем. Повезло, что Фишер ни в какую не обращал внимания на Каштанку. Благодаря погружённости паренька, металлист спокойно мог подхватить его вайб великого танцора. Коротышка с некоторой очерёдностью повторял свои движения, получался этакий цикл одних и тех же элементов, которые приходили в голову. Поначалу новой песни у патлатого ничего особо не выходило, но после, ближе к концу, он таки одолел всю «связку», придуманную фишеровской головушкой на ходу. — Блять! Ебать тебя за ногу, сука… Ларри… — перепуганный до смерти, схватившись за сердце и быстрее стараясь приземлить тело куда-нибудь, чтобы не упасть на пол из-за дрожащих от испуга ног, синеглазый уставился на патлатого и материл его всевозможными словами. — Скажи мне, ты когда-нибудь перестанешь втихую приходить домой и НЕ оповещать меня о приходе, или так и будешь еблоидом? Ух-ух, сука… — Да я понял, понял… всё. Иди сюда. — металлист, разулыбавшись до ушей от ожидаемой реакции голубоглазки, раскинул руки и ждал его в своих объятиях, но вместо этого Мальвина швырнул в него стеклоочиститель вместе с полотенцем и отвернулся к окну. Боль, печаль, обида. — А вот это уже грубо.       Вообще-то, парочка, танцующая вместе, со стороны выглядела безумно мило, и вообще джонсоновские попытки синхронизироваться с пассией даже пока тот не знает, рядом он или ещё нет, очень важная деталь их отношений. Металлист слишком дорожит своей ненаглядной принцессой и ценит каждый мимолётный миг, проведённый вместе, потому и их танцульки минуты две назад врежутся в память и останутся там, пока он будет существовать в добром здравии и сознании. Кареглазый по-обычному, как привык это делать, пристраивается к синевласому со спины и обнимает, прижимая к себе мягко, невесомо, чтобы не раздавить его своей мощью ненароком. Фишер чувствует своей спиной чужую грудь, дыхание, биение сердца и тает, как и всегда, в объятиях крепких рук. — Одевайся давай. Желательно что-то, что засрать не жалко. Че-нить из моего возьми. — уже прослеживается, что поедут они туда, где будет грязно, или же грязным способом передвижения в целом, в ситуации с металлистом и его желанием покатать синевласку на байке. Патлатый невесомо поцеловал синюшную макушку, выпустил паренька из объятий и таки направил в их комнату, чтобы тот собирался.       Крики прекратились. Разрывающий душу вопль Лонга и яростные попытки попасть к Алексу поутихли малясь. Пташка лишь промолвил себе под нос слезливые, жалобные просьбы открыть дверь и показаться ему, извинился чуть громче, чтобы парниша изнутри точно услышал, и отошёл от двери. Сел, прижавшись спиной к стене, напротив неё, уткнулся головой в колени и совсем потух. Самокопание есть самопознание, но познание себя вот такого, уродливого душой, из которой сочится гниль, абьюз, какая-то нездоровая привязанность хуй разберёшь к кому на самом деле… явно не то, чего хотелось бы пернатому от собственной сущности. Мерзость, от которой выворачивало самого, что там до окружающих, с течением времени вырывалась наружу, обнажая настоящую его личину.       Алекс не стал выглядывать наружу после затишья, молясь лишь о том, что Лонга унесло куда-нибудь подальше от его квартиры. Если начистоту, как раз этого ему не хотелось. Парень всего-навсего желал видеть Нэя под боком, отдавать ему всего себя, заботиться и вернуть прошлые времена, но вся эта заварушка… совсем не то, что должно было остаться между ними. Один — пизданутый на голову импульсивный дегенерат, зачастую не понимающий, что с ним происходит и когда всё это кончится, горящий желанием отомстить обидчикам лучшего друга и вернуться к нему. Другой — вечно ступающий по следам первого, желая якобы спасти его от того, чего не существует, по итогу как и все разы до этого сея между ними полную разруху и ломая твёрдый нрав Лонга. Подобного бреда не выдерживали оба, но никто не пытался его остановить. Парниша, что был по ту сторону двери, внутри своей квартиры, отправился в спальню. Расстелил постель, погасил свет и лёг спать, совсем не ведая, что его дражайшая птичка сейчас, съёжившись в комок, чтобы не трястись от нервоза и холода, сидит перед дверью и молит его открыть дверь, всё тем же криком, только в своей голове, жалобно и истошно прося помощи. — Угх… сука. Холодно. — прошло около часа, как бедолага задремал прямо в подъезде. Поднялся с ужасной тряской и слабостью в теле, холодный, голодный и печальный до пизды. Дополз к ближайшему мини-маркету, прикупил себе пойла, чтобы согреться, и вернулся к уже полюбившемуся местечку напротив двери.       Глоток за глотком, и по телу разливается приятное тепло. Пташка понемногу расслабился и, выглушив несколько бутылок, даже без повтора буйных попыток вломиться к Алексу, снова задремал в излюбленном положении, обняв собственные колени и сжавшись, чтобы было теплее. Но из приятной алкогольной дрёмы, уже утром, его снова вырвало что-то извне. Кто-то очень борзый и самонадеянный, то ли суицидник, то ли бессмертный, раз решил, что смеет будить Нэйтона с похмелья. — …-ся! Убирайся вон, ёбаный бомж! Давай, давай! Поднимай свой ебучий зад и вставай, ублюдок! — за воротник, без грамма совести и морали, какой-то боров тащит его вдоль коридора. — Какого хуя… — после внезапного пробуждения всё ещё не особо понятно, что вообще происходит. На какую-то долю секунды пташка даже забыл, где находится, и что вообще он здесь забыл, но тут же вспомнил, ясность вернулась в голову моментально, как кровь вскипела от подобной выходки в свою сторону.       Без особых разговоров, мужчина, чувствующий себя властителем этого мира, у которого есть права на распоряжение чужой жизнью, скидывает тушку ещё не до конца проснувшегося паренька вниз с лестницы. Кубарем вниз бывший Лонг пролетел на этаж вниз, два раза сменив лестничную клетку. С разбитого лба по лицу полилась кровь, и во всём ещё не зажившем после недавнего до конца теле раздалась невероятная боль. Времени на утробные крики от боли совсем не было. В крови бурлила злоба и ненависть к новому врагу, которого сейчас он хотел прикончить не меньше уже имеющихся. Ублюдок, возомнивший себя очень правильным, раз решил поступить именно так, беззаботно спустился к русому, чтобы продолжить избиение и его «скоростной спуск» прочь из подъезда. Это и было его главной ошибкой.       Не зря именно Нэйтон в узких кругах обычно звучал как «Бешенный пёс». Это прозвище было получено совсем не просто так, и по недавним их разборкам на пару с металлистом это прослеживается очень чётко. Когда мужлан пафосно спустился к пареньку, он уже стоял на своих обеих, при чём довольно уверенно для того, кого только что спустили с лестницы. Пташка вдруг хищно оскалился и заржал в голос, предвкушая отмщение за свой потрёпанный видок. Нападение без каких-либо предпосылок, за исключением только дикого крика из уст русоволосому, что-то вроде «уёбок» или типа того. Лонг первым делом позаботился о том, чтобы противник не смог обороняться. Сильным, отточенным ударом пробил икроножную мышцу, и тот валится с ног дико, мерзко скуля, как свинья на бойне, когда ей отрубают башку, будто предсмертный вопль вепря. То что нужно Псу. Кровь со лба стекала по половине лица, и когда снова добиралась до губ, пташка с превеликим удовольствием слизывал её, не отвлекаясь от избиения соседа Алекса. Терпеть — не про него, любой дискомфорт карается пиздюлями тем, кто его доставил. Уже и остальные жители подтянулись. Кто-то хотел просто поглазеть, а кто-то вмешаться, но, как только видел взгляд Нэйтона, которым он окидывал зевак и горе-помощников, просящих остановиться, так сразу же бежал вниз по лестнице подальше прочь от психа с тёмно-русыми волосами.       Неизвестно, в каком состоянии останется непутёвый сосед. Птаха избил его до полусмерти, если не хуже, и запихнул в мусоропровод. Благо, ширина того вполне позволяла это сделать, вот уж свезло, ха-ха, и правда. Довольный собой, с диким головокружением и всё ещё сочащейся из раны на голове кровью, пернатый кое-как осилил подняться назад. Но долбиться в дверь к Алексу не стал. Снова сел напротив неё, зажал губами сигарету с шоколадным ароматизатором и подкурил, бренно так затягиваясь. Руки в крови и трясутся. Да что там, всё тело в крови и дрожит, как последний листок на ветке тополя в конце ноября.       Точно. Сейчас ведь утро. Все обычные работяги ранним утром в среду идут на работу, и Алекс в этом случае далеко не исключение. Как только в замочной скважине послышалось копошение и скрежет ключа, Лонг вскочил на ноги, швырнув третий подряд окурок куда подальше от себя, выпнул бутылки подальше и встал так, будто совершенно расслаблен, цел, здоров и полон сил, бодрячком вот так стоял всю ночь в ожидании дружка. — О боже… что ты здесь делаешь? — пытался показать, что не рад, а самого изнутри разрывало от счастья увидеть Нэйтона перед собой, настолько, что хотелось прямо сейчас кинуться ему на шею и заобнимать до смерти. Паренёк прикрыл лицо, чтобы по нему не были заметны настоящие эмоции, и чуть отвернулся, якобы брезгливо фыркая. — Уходи. — хотелось уберечь любимого от всего дерьма, но и… видеть его рядом тоже до безумия хочется. — Ждал тут одного замечательного… немного глупого человека, хотел… извиниться за свои… ебучие выходки. — побитый больше жизнью, нежели недавним противником, бедняга шмыгал носом, чтобы внезапно пустивший кровь нос не смел её выпускать. Получалось не самым удачным образом, одна капелька всё равно показалась, совсем мельком, и опять рванула внутрь с новым вдохом. — Нэй… Блять, не могу я так. — шептал себе под нос и не выдержал. Характер для такого давления слишком слаб, чтобы Алекс мог спокойно держаться и не обращать внимания на птаху. — Ты, блять, всю ночь здесь пробыл?       Как только чужая ладонь коснулась щеки, пернатый совсем расслабился. Крови всё же было позволено политься из носа, больше ничто её не удерживало. Хотя до этого Нэй был больше похож на торчка, только что занюхнувшего пару дорожек и старательно пытающегося скрыть этот факт от подошедшего копа. На глазах навернулись слёзы, в горле ком, и сердце предательски громко, болезненно стучит, вырываясь наружу от боли и какой-то обиды. — Красиво, правда? — и пока синевласый вглядывается в даль горизонта, рассматривая рельеф скал вдали, взгляд металлиста обращен совсем не туда. Пристально и со всей своей любовью кареглазый наблюдает за развевающимися голубыми прядками на лёгком ветру, за тем, как блестят голубые глаза, за тем, как паренёк подминает нижнюю губу под верхнюю, сосредоточенно изучая природу, и иногда вгрызается в неё зубами. — Ага-а-а… А? — Мальвина всё смотрит и смотрит, не отрываясь, туда, куда бегут облака. Не оторвёшься, настолько это завораживает. Закатное солнце ярко, докрасна разжигает маленькие кораблики, плывущие по небесной глади. Горы, свежий воздух, где-то внизу лазурное озеро. Синевласка на секунду повернулся к металлисту, хотел указать на что-то, показавшееся ему весьма чудным, но задержался на сосредоточенной морде того. Кажется понял, куда всё это время смотрел патлатый. — Подожди, ты… Ла-арри… боже. — Что такое? — лыбится так довольно и радостно, ещё и ухмыляется с того, насколько же мило Фишер краснеет и закрывает половину лица ладонями. — Ты чёрт. Просто… чёрт. — слишком, слишком, до безумия мило всё, что делает кареглазый. Где он вообще успел нахвататься подобных навыков, чтобы каждый вот такой романтичный выкрутас чуть ли не доводил Принцесску до сердечного приступа от переизбытка джонсоновской любви. Синевласый склонил голову, теперь глядя уже куда-то вниз, на озеро, но всё также прикрывал полыхнувшее из-за металлиста лицо. — Не дуйся. — Джонсон совсем не хотел обижать Мальвину или заставлять его чувствовать себя некомфортно. По крайней мере, то, как «недовольно» из-за смущения пыхтел синевласый, выглядело как какая-то детская обида, и вроде она есть, а вроде та ещё глупость.       Каштанка легонько чмокнул пассию в тыльную сторону ладони, примерно туда, где должны находиться губы, те ведь прикрыты, и тут же отстранился, нехотя, но всё же отвернув взгляд туда же, куда зрит синевласый. Как будто и ему искренне интересно, что же там такого, в этом… горизонте. И теперь уже Салливан тянется к чужим губам, искупить несуществующую, выдуманную только что вину за то, что опечалил кареглазку, как маленький повод для нежностей со своей стороны. Накрывает их своими, влажно и тепло, порой секундно отстраняясь, и губы невольно вздрагивали каждый раз, как оставались в одиночестве. Этот поцелуй — восьмое чудо света. Настолько трепетно и любяще, мягко, нежно, с томными придыхами и невесомыми касаниями. Солнечное сплетение дрогнуло и сжалось, не дав металлисту и шанса нормально вдохнуть. У Каштанки буквально захватило дух, от того, как ладонь синевласого мягко легла на его щёку и медленно поползла вниз, по шее, к плечу. — Стой! Ох, боже… ёбнутый. — фишеровские намерения часто колеблются от самых адекватных среди всех присутствующих там и тут, до самых шизанутых, настолько, что даже патлатый порой не может переплюнуть его в отчаянной гениальности. — У меня был достойный учитель. — и то верно. Творить невесть что синевласку научил как раз Джонсон. Теперь пожинает плоды своих трудов. Фишер весьма отважно вдруг взгромоздился на чужие бёдра, прижался к пассии посильнее и обхватил крепкую шею руками. Немного жутко осознавать, что за спиной высоченный обрыв и озеро, которому не видно дна.       Ладони жадно поддевали низы одежды, которая прятала бледное тельце, окутав его в несколько слоёв, чтобы наконец сжать чужую талию и прижать Фишера к себе ещё ближе, для… надёжности. Определённо для этого. Синевласый, наваливаясь на Каштанку, так и вынуждает его упасть спиной на землю, всё больше поддаваясь нахлынувшим порывом уже даже не нежности и любви, а животной страсти. Плевать. Металлист завалился чуть на бок, чтобы подтянуть ноги и лежать на земле целиком, стоя на локтях продолжал тянуться к влажным губам Мальвинки, а тот удачно увильнул к шее пассии, жадно впиваясь в неё. Пока коротышка наслаждается и дразнит Джонсона, тот как будто замечает какое-то движение под рукой. Локоть вдруг продавил под собой твёрдую землю и… — Блять!!! — рука резко сорвалась и повисла над обрывом. Дальше этого положения почти единый комок из двух организмов, к счастью, не сдвинулся. Не поймёшь, от чего вскрик Каштанки был таким громким — от страха упасть в ебеня, скорее всего выбраться оттуда живым, или же от того, как сильно в него вжался и сомкнул челюсти синеглазый. — Боже, нахуй…! А-а…а-ха-ха… я щас кончу, сука-а-а… — Ла-а… Ларри… ты блять… угараешь? — и пока металлист истерично гогочет от захлестнувшего адреналина, Фишер предпочёл слезть с него и подальше отползи от обрыва. — Сюда… сюда иди, чёрт ебучий!       Кто ж знал, что края обрывов имеют свойство обваливаться, действительно. Молодёжи всё ни по чём, у них гормоны, у них любовь, страсть, они живут моментом. Либо здесь, прямо сейчас, либо вообще никогда. Таковы уж принципы жизни у парней, что сейчас оба обдумывали их возможную смерть, сидя на земле у мотоцикла.