Давай закончим это вместе?

Ларри: Не понимаю… почему? Сука, почему. Ха-ха… блять. Я не могу больше. Я просто ЗАЕБАЛСЯ обманываться тем, что всё хорошо. Да, со мной рядом Сал, да, я чувствую себя лучше, если он со мной, ДА, ЭТО ПРАВДА, но главная, мать её, ложь, в том… в том… в тех, сука… кого со мной нет. Может, я всему виной? Ну да… точно. Почему же я блять сразу не подумал о том, из-за кого все сука и передохли. Это всё из-за меня… Роберт… просто придурок, а я не подумал, что он может вытворить. А Эш? Если бы я не был занят своими пиздостраданиями и отвлёкся на проблемы близких, сейчас бы всё было лучше… прости, Эш… прости. Кто там ещё…? Джерри…? Да… он пострадал, потому что мы потащились в тот сраный притон… Дин — потому что не видел смысла жить без него, как и я без Салли… теперь. Что будет со мной, если и его не станет? Ничего. Не будет МЕНЯ. Даже… даже уёбок вроде Трэвиса не сдох бы, будь я внимательнее… заметь я то, как ведёт себя Сал…

-…не понимаю. — в порыве тёмных размышлений слова срываются с уст, и вместо своей собственной головы звучат вслух. Фишер давненько наблюдал за тем, как металлист, сидя в одиночестве на кухне за столом, чуть ли не прожигая задумчивым взглядом какие-то свои бумажки, думает о чём-то. И, судя по выражению его лица, мысли в его побитой жизнью головушке далеко не радужные. — Чего ты там всё никак не поймёшь? — Мальвинка бодро прискакал к пассии на кухню, чтобы узнать, по какому поводу тот негодует на этот раз. Понятное дело, он прекрасно понимал, отчего настроение металлиста могло быть настолько скверным, но хотелось узнать самому, а не строить догадки, которые могли быть и не верны на самом деле. — А-а…? Чего? — появление Фишера на кухне заставило металлиста вынырнуть в реальность. Каштанка встряхнул головой, отчётливо ощущая, как усиливается пульсация в висках. Хотел избавиться от мрака, охватившего мысли, а по итогу получил дополнительный дискомфорт. Вот же… дерьмо. — Давай поговорим. Я хочу… — паренёк сел напротив самого настоящего олицетворения мрака, притянул к себе его бумажки, пытаясь переманить внимание на себя. — Поговорить. Поговори со мной, Ларри. — взгляд в сотни раз жалобнее, чем у Кота в сапогах, глядит в чужие очи, в надежде, что всё же услышит заветную правду от кареглазки.       Улыбка до ушей, искренняя, такую не подделаешь, но такая… печальная. Кажется, вся сущность патлатого, от головы до пят, пропитана вселенской печалью и унынием, тяготами бытия, вечными мыслями, тревогами и мраком. За последнее время, когда столько всего навалилось на плечи двух ещё несостоявшихся в жизни подростков, металлист совсем пропал в проблемах, тревогах и тёмных делишках, в которые лезть ему не следовало что тогда, что сейчас. Но с джонсоновской упрямостью спорить — нет уж, себе дороже. И если он чётко упёрся в свои цели, скрывая свои эмоции и искренние намерения, ко всему прочему, ни отдохнуть, ни отвлечься его заставить не выйдет,       Металлист поманил синевласку поближе к себе, не дело ведь это, если Принцесска будет сидеть так далеко, в целом метре от него. С неподдельным интересом Ларри глянул в голубые глаза, как только синевласка уселась на его бедре, ожидая, когда же тот наконец начнёт вещать, о чём конкретно им нужно поговорить. — И о чём же Принцесска хочет поговорить? — оставив на щеке Мальвинки лёгкий поцелуй, кареглазый весь во внимании глядел на паренька, чью талию обвил обеими руками, да покрепче, не желая выпускать из хватки. — О том, что с тобой происходит. — но на свои слова, тут же сурово насупившийся, голубоглазый словил усмешку. Неужели Джонсон настолько непробиваемый идиот? — Я серьёзно, Ларри. — глянув на любимого ещё серьёзнее, чтобы всем своим грозным видом внушить ему свою невозмутимость. Никакие объятия не способны сейчас пошатнуть его волю и жажду узнать, что крутится в темноволосой головушке. — Думаешь, я слепой совсем? Я прекрасно вижу, что с тобой какая-то хуйня нездоровая происходит… — Да бро-ось, Сал. Не хочу на тебя своё дерьмо выливать. Ну на кой хер оно тебе надо? — воистину непробиваемый идиот. Мальвина, тяжко вздохнув, указательным и средним пальцем твёрдо простучал чужую черепную коробку, надеясь, что там действительно есть что-то кроме дебилизма. — Всё, блять, нормально у меня. И хорош, ну… неприятно же. — Да что ты? А мне, блять, неприятно, что ты скрываешь от меня всё, что с тобой происходит. — от нахлынувшего недовольства тонкие пальцы сжались в кулаки и несильно стукнули по джонсоновской груди. Фишер слез с чужого бедра и отдал всю свою внимательность и чуткость холодильнику — уж он-то наверняка будет ценить это внимание, в отличие от металлиста.

Салли: В жопу. Иди в жопу, Ларри. Я… я блять не понимаю, что случилось… это сложно? Разве так, сука, сложно… поговорить со мной? Как раньше… как тогда, когда всё было не так плохо. Почему ты не можешь сказать мне, что происходит? Почему? Ненавижу, когда ты такой… не хочу, блять, фу нахуй, как же неприятно всё это недоверие… как будто в выгребную яму столкнули. Ужасно… ужасно обидно. Огреть бы его чем тяжёлым по ебальничку ехидному… чтобы знал… упырь.

— Боже… прости. Блять. Блять, ебать… да что со мной не так, а… — снова мысли вслух или честная исповедь перед бедной голубоглазкой? Металлист склонил голову, накрыв её руками, снова перманентно уставился в стол и вновь поник. Жалкое зрелище, и Салу вряд ли хотелось бы продолжать наблюдать за тем, как Каштанка жрёт себя изнутри. — Не обижайся, прошу. Я не хотел… — Сука… какой же ты дебил. — Салливан снова уселся на чужих ногах, одной рукой обхватив крепкое плечо, другой — банку виноградной содовой, которую минутой ранее достал из холодильника. — Ты понимаешь, что я… ХОЧУ, блять, знать, что с тобой, что происходит, что, мать его, творится вокруг и как те-…! — Тише, тише… я понял. — хороший способ — поцелуй. Затыкает возмущённую Мальвина на «ура», и оба в плюсе. Синевласый даже увлёкся, растянул момент, но суровости в своём взгляде не убавил, и до тех пор, пока не услышит исповедь целиком и полностью, с самого начала зарождения в темноволосом всего того дерьма, что гложет по сию блядскую минуту. Металлист закопался носом в тёплую шею, вдохнув глубоко-глубоко, так, чтобы запах родной синевласой истерички, естественный и тот, что излучали помытые недавно патлы, застыл в лёгких навсегда.       Пора бы уже пареньку излить душу. Вот так, уткнувшись рожей в терпеливого Фишера, получившего, таки, своё, кареглазка и заговорил. Впервые не о команде, делах или ещё чем-то. О себе и только. О том, как на душе дерьмово, как сильно он скучает по парням и ненавидит себя за то, что не смог помочь им. Как сильно Каштановый корил себя за НЕсделанное, как хотел бы вернуть всё в исходное положение, чтобы не было ничего и ничего. Ни единой души рядом с ним. Даже ляпнул, что хотел бы для Сала лучшего парня, лучшего будущего и прошлого, нежели он сейчас имеет с Джонсоном, назвав себя неподходящим для него партнёром. А синевласый, может, и правда достоин гораздо большего. Так казалось именно Ларри, и, вероятно, предположения имели место быть. С Джонсоном у него слишком много проблем, забот и тревог. Кареглазка не хотел бы причинять столько дискомфорта любимому, но всё продолжает и продолжает, изо дня в день, пусть и не по своей воле. Это… вроде бы называют любовью. Кажется, что так.       Тяжело, безумно тяжело переживать это в одиночку, и именно поэтому Мальвинка и пытался разговорить его всё это время. Кровь прилила к капиллярам, голубые радужки здорово контрастировали с краснотой глазных яблок, но слёз не было. Нужно держать себя в руках и смиренно слушать, что говорил Ларри. Не перебивать, не ныть — внимать словам и только после, как он закончит, попытаться поддержать. А пока хотелось лишь перебирать тёмные гладкие волосы, накручивать их на пальцы, позволяя спиралькам выпрямляться обратно, и ладить металлиста по голове. — Я устал искать его… это какой-то пиздец, правда. Его ребята, какого-то хуя, ставят меня на место… которое не должно быть моим. Это бред, сука. Как я вообще могу следить за кучкой амбалов, если у меня мозгов нет… из своих проблем вылезти не могу, а лезу… решать чужие… потому что хочу быть похожим на него. — голос дрожит. Не только он. Во всём крепком до сего момента джонсоновском теле чётко ощущалась дрожь. Он то и дело пытался сильнее закопаться в голубые волосы или плечо Фишера, сдерживаясь до последнего, чтобы не сорваться. Сильнее обнимал того, замирал на несколько секунд, чтобы не дать слезам скатиться вниз, но всё же сдался. Как только проговорил о том, как устал искать Нэйтона — конец его самообладанию. Мокрые дорожки усыпали щёки, бежали вниз, оставляли прозрачные влажные следы и на чужом хрупком плече, и впитывались в волосы. — Этот уёбок жив. Я знаю, что он жив, это точно, и это не бред от ебучего желания найти лучшего друга, которого угандошили в подворотне какие-то уёбки, хотя должны были сделать это со мной. Я! Я должен был быть на его месте… я, сука!!! — взвыл, впиваясь в тонкую бледную кожу голубоглазки. Больно, безумно, неимоверно больно, херово так, как не было давным-давно. Когда впервые натворил лютой дичи, сорвался на наркоту в свои ещё пятнадцать, связался с дурной компашкой, морально изничтожил Фишера с его шаткой психикой. Никогда бы не подумал, что сможет докатиться к тому же состоянию, что пару лет назад. Никто не подумал бы. — Ты… всё ещё ищешь Нэйтона?! — всё встало на свои места. Помимо той череды смертей, в которой передохли все близкие люди вокруг, вот она — причина, по которой Ларри сам не свой. Ревёт, как маленький ребёнок, которого оторвали от матери и сдали в детский дом, даже не дав возможность увидеться. Сал дёрнулся, хватая уже зарёванное вусмерть лицо за обе щеки, держа его прямо перед своим. — Зачем?! — Потому что не могу иначе! Я должен ему посмертно, за всё то, чем… он мне помог! Он, блять, мой друг! Последний, оставшийся в живых! — отстранился, совсем едва, что и нужно было синевласке, но из хватки не выпустил. Казалось, что если отпустит его прямо сейчас — тут же потеряет. Будто Фишер исчезнет прямо на глазах, в ту же секунду, что он разомкнёт руки за его спиной. — Но я… я забыл, где моё место. Со всем этим дерьмом я… отталкиваю тебя. Дальше и дальше. Чувствую, как будто тебя у меня забирают. Блядски страшно.       Сал в первый раз настолько чётко ощущал, как же слаб его любимый человек. Осознавал его слабость, но не осуждал за неё. Не за что тут осуждать. Ларри — запуганный, уставший от всех тягот и забот мальчишка, которому только и нужно, что быть рядом с любимым, поступить в колледж и жить счастливо, а не весь тот геморрой, что свалился на его пустую головушку за последнее время. Мальвина лишь смотрел в кофейные глаза, утирал чужие слёзы, забив на то, что и сам уже мог умываться ими, и когда эмоциональная буря, выбившая Джонсона из колеи бесконечного самоконтроля, прекратилась, наконец смог заговорить: — Если ты на сто процентов уверен, что Нэйтон жив — перестань его искать. Слышишь? Я… тоже буду в это верить. Ты не сможешь больше вот так существовать. — самая что ни на есть правда. Краснючие глазницы обоих долго пилили друг друга безмолвным взглядом, но оба парня понимали, что усвоили для себя всё, что им было нужно. — Я буду рядом. Только прошу… перестань убивать себя. — Да. Да, да… прости меня. Прости, что делал всё молча и ничего не рассказывал. Клянусь — больше никакого вранья.       Последние слёзы скатывались уже по щекам обеих, растянутым в улыбке полной счастья, взаимопонимания и любви. Какой же силой, всё-таки, обладают чувства двух придурков, казалось бы даже не подходящих друг другу. В душе металлиста теперь спокойно, она теплится уверенностью, что всё получится и ребята справятся с любым дерьмом, которое только посмеет в очередной раз свалиться на них. А фишеровская душенька наслаждается успокоением о тревогах Каштанки и теперь знает, что в следующий раз он обратится за поддержкой к нему, а не будет держать всё в себе, молчать и пытаться разрулить все проблемы в одиночку. — Всё будет хорошо. Обещаю. — бледные тонкие пальчики быстро спешно пробежали по волосам, мешающим любоваться джонсоновским личиком, чтобы заправить их за ухо. Обе ладони лежали на щеках того, голубые глаза глядели в карие совершенно неотрывно. Всё вокруг будто замерло. Время… остановилось. Совсем.