Давай закончим это вместе?

      Когда-то грубая, резкая хватка сейчас совершенно противоположна себе в прошлом. Перебирая пальцами, ладони скользили по чужим бёдрам вверх-вниз, мягко, невесомо, неощутимо нежно сжимая их время от времени. Губы же давно беспорядочно сминали друг друга. Им иногда мешали языки, врывающиеся незваными гостями в их идиллию, чтобы создать свою собственную; иногда наоборот — отступая, чтобы тем двоим было позволено продолжить ласки меж собой. Фишер не замечал, как всё больше и больше проявлял инициативу, заставлял бедного и несчастного страдальца быть ведомым и поддаваться чужим ласкам. По правде говоря, Каштанка далеко не против. Ни капли сопротивления, возражений и недовольства — только утробные хрипы от удовольствия, ответная инициатива и сбитое из-за перевозбуждения дыхание. Сал всё не найдёт покоя, не сидит спокойно, а всё елозит и елозит на джонсоновских бёдрах, упираясь пахом в чужой, изводя и себя, и Каштанку. Внизу живота скрутило, стянуло, свело почти до боли. Там поселилось желание почувствовать друг друга ближе. Больше. Больше ласк, больше любви, как можно больше, чёрт возьми, и всего так предательски недостаточно, как ни старайся насытить похотливую, желающую душонку. — Ларри… Ла-а-… Пожалуйста. Пожалуйста… я не могу больше. Не могу. Ларри! — мучительно ожидание той самой близости, желанной до изнеможения, такой необходимой Фишеру сейчас, чтобы наконец получить освобождение от жуткого, почти пугающего напряжения в паху. Но кареглазка всё на своём: только поцелуи, только мучения, только испытания. Испытывает на крепость и твёрдость свой собственный нрав. Способен ли он так быстро поддаться синевласому или же настоит на своём, на том, чего хотел не меньше обычного секса. Хоть и сам из-за тех испытаний жутко извёлся, совершенно не находя сил даже двинуться.       Вскинул голову, в пояснице прогибаясь до того, что всей спиной едва не разлёгся на кухонном столе. Тяжело. Дышать, терпеть, выносить всё это — безмерно тяжело. Но вместе с тем всё тело томилось в удовольствии, наслаждении от ласк, что со всей вселенской нежностью дарил любимый человек. Мгновение — Джонсон нависает сверху, также неизменно, как и до того, осыпая бледное тельце новым порывом любви. Поцелуи, после которых на нём оставались багровые следы и кровоподтёки, покусывания то тут, то там, влажные дорожки, что чертились проколотым языком вдоль тела синеглазки — всё доводило до исступления, заставляло извиваться из стороны в сторону, биться в истеричных попытках вырваться и убежать прочь от нахлынувшего с головой удовольствия. С уст сорвался стон, на половине прерванный собственными руками, зажавшими рот. Щёки налились багрянцем пуще прежнего. Сал отвернул голову в сторону, обессилено распластавшись по столу, моля всех существовавших во Вселенной Богов о том, чтобы Ларри не понял, что только что произошло. Увы… он понял. Понял, потому что это было его главной целью. Довольная рожа металлиста возвышалась над беднягой, что голубыми глазками стыдился глянуть на своего мучителя и предпочёл закрыть их руками.       На мгновение пропала, но очень скоро вернулась обратно, будто и не было ничего. Каштанка потянул паренька на себя, направляя чужие руки, чтобы те ухватились за крепкие плечи, рванулся вперёд, сцепившись с тем губами в одностороннем поцелуе. Бедняга Фишер не успел вернуться в реальность за ту неполную минуту отсутствия, на которую куда-то исчез металлист. Это и к лучшему. Почему бы не воспользоваться такой его «беспомощностью», чтобы взять своё? Тот стянул с желанных бёдер единственную помеху, оставив «завтрак» совсем без белья, полностью уязвимым и таким… Таким. В реальность Мальвина вернулась лишь ощутив себя иначе. То чужие пальцы, толкнувшись внутрь и размазывая смазку, заставили парнишку дрогнуть всем телом и почти воспротивиться чужим возмутительным действиям. И он обязательно выдал бы что-то кроме тихого, молящего скулежа, будь у него на то силы. Фишер мотнул головой, совершенно несогласный с действиями пальцев, надеясь, что едва различимое среди стонов «Н-нет…» будет услышано. Просьба остановиться? Да. Покончить с подготовкой и дать, наконец, желаемое, из-за чего этим утром голубоглазка сходит с ума.       Конец нежности. Милая, белая и пушистая любовь в одночасье оборачивается диким зверем, животной страстью, захватившей обоих. Ларри срывается со своего привычного темпа, вместо того рвано и резко, почти безжалостно вдалбливаясь в свою Принцессу как в последний раз, наслаждаясь каждым толчком, каждым его стоном, каждой секундой, что неслись друг за другом. Ноги уже давно обхватили торс Джонсона, желая лишь не разрывать эту близость, ладони же — не так давно над головой, прижаты к столу без возможности шевельнуться, вжаты в него чужой рукой, пока свободная аккуратно поддерживала ягодицы, чтобы те не сбились с заданного металлистом направления и темпа. И почти на пике, когда вот-вот и волной удовольствия накроет сразу обоих, кареглазый прерывает для себя долгожданный момент, но разделяет его с любимым, дав волю даже его беспокойным ручонкам. И тут же, пока тот ещё подрагивает от яркого оргазма, переворачивает его на живот, вынуждая встать на трясущиеся, почти изнемождённые ноги. Свой же собственный наплыв эйфории предпочёл отсрочить. Недолго переждал, дав передышку обоим. И с новыми силами вогнал сразу на всю длину, и не подумав о пощаде своей несчастной Принцессы, в темпе быстрее прежнего вбивался в него как мог, с каждой секундой всё больше отдаляясь от недавней нежности и осторожности, всё больше разбавляя её болью, вроде той, что синевласый получал от укусов и шлепков. Эта боль была допустима, даже больше — оба нуждались в ней не меньше нежности и понимания. Эта боль — лучшее проявление страданий и мук, которое только могло существовать. Лучшее и единственное, допустимое вопреки обещанию металлиста.       Второй раз неизбежного не остановить. Хотел бы до самой смерти наслаждаться всем существованием синевласки, но не смог. Не выдержал почти приступа, в котором мгновение назад в очередной раз зашёлся Фишер, утробными стонами показывая лишь своё наслаждение. Прижался грудью к чужой спине, припав к затылку и зарывшись лицом в голубые волосы, отчего коротышке слышно было, с какой хрипотцой, с каким удовольствием тихо на ухо постанывает металлист, добивая несколько финальных, самых последних и медленных толчков, совсем это не контролируя. — Я… тебя. — абсолютное бессилие. В ответ на признание Каштанка потянул паренька за собой, перед тем наконец выпрямившись, и вновь развернул, снова, как и прежде, молча любуясь его лицом. И конечно же наблюдая «закат» его щёк в сотый раз. Уж если не больше. — Что-что? Повтори-ка, Принцесса. Я не расслышал. — со своим коронным ехидством глядя в голубые глаза. — Ну-у-у же… пожа-алуйста, Салли! — почти передразнивая фишеровскую интонацию в тот самый момент, когда тот умолял закончить с его… мучениями. — Я… я люблю тебя, идиот! — поразительно громко и чётко, откуда только нашлись силы, чтобы вдруг закричать во всё горло, но тут же припав щекой к крепкой груди, ощущая теперь полное, абсолютное бессилие. Но вместе с тем неимоверное счастье. — Я тебя… люблю… — уже шёпотом. Для себя.       Сначала в душ — затем в спальню. Даже выбившись из сил кареглазка туда-сюда таскает любимую Принцесску, чтобы та не ходила сама и не напрягала свои уставшие, до сих пор ещё дрожащие ножки. Джонсон устроился под боком своего синевласого чуда. Тщетно пытался зарыться куда-то под кожу, закопаться поглубже и остаться целиком в самой душе Мальвины. Всегда быть вместе с ним, теплиться глубоко-глубоко, вселять надежды, когда будет необходимо, и быть ему опорой всегда и везде, словно стать его несокрушимым, твёрдым стержнем, нравом, неспособным сломаться под чьим-то напором и вновь ощутить какую-то боль. Тонкие пальцы уже привычно утопали в пышной шевелюре, то в одну, то в другую сторону перекладывая пряди, мягко, невесомо, с любовью и крайней нежностью. Металлист сгорал от своей дикой любви ровно настолько же, насколько от неё погибал и Сал. Два маленьких огонька, вот-вот грозящихся всему миру стать огромным, всепожирающим пламенем, теплятся в объятиях друг друга уже не ранним, но всё ещё утром. Время от времени каштановый поднимает взгляд и спрашивает, всё ли хорошо, и, получив ответ, снова зарывается лицом в чужую грудь.

Ларри: Утонуть хочу. Захлебнуться, сука, в его запахе… остаться здесь навсегда. На всю ебучую вечность лёжа вот так замереть и остаться навсегда. С ума сойти… нет… нет, не сойти… просто ебануться, как я его люблю. Сука, ни единое существо в мире этой любви не достойно… только он. Никому… никогда… не отдам больше, чем ему… Щас сдохну. Сука, щас сдохну…

      Хотелось завопить во всю глотку. Заорать, что есть мочи, о своей огромной, нескончаемой любви, пока не сорвётся голос, пока связки не откажутся выжимать из звук и противно не заскрипят, тем самым показывая своё изнеможение. Коротышка прижимал к себе своё огромное кареглазое чудо, впитывая всю его любовь, не без взаимной отдачи. Куда уж без неё. И постепенно то чувственное, коим было совсем недавно, утро вновь вернуло свою умиротворённость и монотонность. Тишиной залилась вся квартира. Комната вновь их обитель, пристанище, где не страшна ни одна невзгода и напасть. Парочка окунулась в манящий сон, позволив появившейся приятной усталости накрыть их с головой вместе с одеялом.