Давай закончим это вместе?

Салли: Да чё ж так мать его херово-то. Я не могу так больше. Нужно находить работу уже сейчас, в пизду эту зиму. Блять, не, нихера. Пока без работы, нужно найти занятие, которое прям всё свободное время будет занимать, иначе я просто кукухой съеду. Ай… камон. Я и так уже поехал совсем. Раз говорю с его фоткой по ночам. Боже… нет, в пизду. Не хочу снова истерить. Я же… сильный, да? Так говорил Ларри — я в это верю. Я этому следую. Я должен оставаться сильным всегда, ради него… начнётся весна — продолжу учиться катать на моте. А там уж и до лета недалеко… постараюсь выбить грант, чтобы не башлять за учёбу. Дороговато это нынче. Слишком…

      Мальвина уснул. Все мысли вдруг покинули голову, оставили его наедине хоть как-то восполнить запас сил. В последнее время об отдыхе можно только мечтать. Бедный паренёк настолько вымотался, что даже перед сном не в состоянии пережить загруз. Голова тут же отключается, сознание отказывается мыслить и воспринимать собственные загоны — сигнал, что нужен отдых. Восполнить запасы сил, и не растрачивать его зазря, а взяться за ум. Работать над собой, работать над будущим. Стараться во имя общего блага. Во имя… общего…? — Как думаешь, возьмут меня в университет, а? — и снова, в домике на дереве, как когда-то вдвоём, вместе с Ларри, паренёк лежит на диванчике, пялясь на стену. Небольшая фотография, сделанная когда-то совершенно случайно, распечатана и почётно висит, чтобы Фишеру хоть иногда было с кем поговорить, пока никого нет. — Да-а-а… знаю. Знаю, что ты в меня веришь, все дела, но блять, Ларри… я же переживаю, как-никак. Стрёмно мне, ссыкотно. Боюсь, что не получится нихера. Э-эх. Ладно. Пойду я. Поздно уже. — махнул как бы на прощание, накинул джонсоновскую олимпийку на плечи и вскоре вернулся домой. К тётушке Лизе и подруженьке, в тепло, уют и заботу.       Однако всей той любви и идиллии всё равно не хватало, чтобы восполнить недостаток одного кареглазого, безбашенного придурка, что с утра до ночи мог творить несусветную дичь, пороть тупые шутки и без устали курить как паровоз, хоть это и безумно вредило его здоровью. Заурядная, спокойная жизнь, в ужасном размеренном темпе, без тех приключений и кошмара, переживаемых вместе с Джонсоном — кромешный Ад. За время, что колоритная парочка успела прожить вместе, Мальвина слишком уж привык к бесконечным происшествиям. Всегда происходило хоть что-то. То патлатый тащил синевласого на одну из своих тренировок, то вытягивал из дома на внезапную поездку загород на мотоцикле, то озеро, то прогулка, то вечеринка со старой компанией — всегда было весело. Весело, тревожно, больно, волнительно и снова больно. Волей-неволей начинаешь задумываться о собственном мазохизме, раз рядом с ураганом проблем находиться приятнее, чем в спокойном, тихом омуте, в котором даже черти не водятся. С каждым днём, проведённым без Ларри, синеглазый всё больше и больше понимал, почему металлиста вечно тянуло встрять в какие-то мутные передряги, из которых целёхоньким явно не вылезти. Даже без малой дозы адреналина жить невыносимо тяжело. От скуки и абсолютного спокойствия крыша съедет куда быстрее, чем во всём потоке бесконечного пиздеца, врывающегося в жизнь один за одним. — Слушай, а ты молодец. Учишься быстро. Так что давай-ка по главным заповедям ЖИВЫХ мотоциклистов пройдёмся. — блондинка похлопала паренька по плечу, мило расплывшись в гордой улыбке. Она гордилась своим учеником, тем, что за какой-то жалкий месяц обучения он освоил базу навыков больше основной и вполне уверенно чувствует себя на дорогах. Ещё немного и «тренировки» можно будет проводить даже в центре города, в час-пик, и нисколечко не беспокоиться за сохранность чужой жизни. — О господи… отлично, ещё и заповеди какие-то. Вещай, хули делать. — нужно выслушать новую лекцию прежде чем поехать домой. Редкие посетители мотодрома, сталкиваясь с Фишером на мотоцикле, узнавали железного под ним и отдавали ему честь. То ли за заслуги прошлых владельцев, то ли оказывая уважение нынешнему, раз он — последователь великих. Маленький городок прослыл слухами о том, какой Дин шикарный гонщик, а Ларри — криминальных дел мастер, вон даже, разобрался с главным источником проблем целого города, если не штата. — Никаких вылетов на встречку. Никакого превышения больше пяти км/ч по городу. Никаких диких обгонов, козлов и прочей хуйни из стантрайдерских приколов, особенно, если тебя провоцирует кто-то из мотобратвы. Им всегда охота лишний раз письками померяться. Никогда не иди на поводу и не делай ничего на спор, никаких «а слабо» и прочей хуйни. Всегда внимательно следи за дорогой, прислушивайся к движению со всех сторон, на все полосы смотри, особенно, если через пробку пробираешься, там идиотов всегда хватает. — без устали девушка перечисляла правила один за одним, они были необходимыми для безопасной, комфортной езды, без них никуда. Синеглазый усваивал всё, не пропускал ни одной озвученной заповеди мимо ушей. Это ведь и правда важно. — Ух… ну, пока всё. Надеюсь не увидеть тебя в компашке местных стантеров ближайшие… пару лет, давай так. — Пиздец ты зануда конечно. — коротышка тихонько засмеялся, глубокой затяжкой заполняя лёгкие дымом. — Да ладно, всё! Ха-ха, бля-аха… тихо, спокойно. Я ж не совсем конченый, в конце концов. Мне покатушки нихера не приоритетом на первом месте в жизни стоят. Это так… чтобы… ай, не суть. — Ага. Понимаю. А… главная заповедь — никогда не катай на эмоциях. Это… плохо заканчивается. Для всех. Я прочувствовала это на собственной шкуре и, поверь, ощущения после ебейший аварий такие себе. — огромный шрам, переходящий с левой части спины на плечо, и следы хирургического вмешательство в местах, где кости были буквально раздроблены, чтобы те срослись как надо и возможность шевелить конечностью не была утрачена. Девушка прошла долгий и мучительный курс реабилитации, чтобы вернуть всё на круги своя. Это стоило огромных усилий, однако… ей повезло выжить в той аварии. Ужасно повезло. — Да знаешь… заметил уж. — усмешка. Хорошо учиться на чужом опыте. — Такого вытворять не стану. А вот Ларри… частенько такой хуетой страдал. Повезло ведь ещё, что помер не как конченый идиот, въебавшись в какую-нибудь фуру. — тогда бы осуждения было бы немерено. Хотя, мотобратство даже в таком случае чтило память шумахера. — А, кстати… зимой на спортивке лучше не катать. Если захочешь вдруг поморозить жопу и найти себе лишний геморрой — у Джерри был питбайк, можешь взять его. Но всё равно не советую. Лучше пережди зимний несезон, мот вон подкрути, поменяй в нём че-нить. Но катать в зиму — хуйня затея. Уяснил? — девушка опёрлась спиной на ограждение мотодрома. Сал затушил окурок, швырнул куда подальше и сел на мот. — Уяснил. Домой поехали. — и каждый раз было боязно срываться с места. А вдруг прожмёт что-то не в том порядке, вдруг мот заглохнет, вдруг рванётся на дыбы и скинет его с седла. Одни только тревожные мысли, что беспокоили порой похлеще тех, одолевавших его в моменты пропажи Ларри. Из раза в раз.

Салли: Я же не буду как он, правильно? Я не смогу ждать чего-то, чего быть не может. Это… глупо. В детстве ждал возвращение мамы, но сейчас… сейчас у меня открыты глаза на мир, я всё прекрасно вижу, знаю и понимаю, что никакого ЧУДА, в рот оно ебись, не произойдёт. Его нет… его правда нет. Я так боялся, что когда-нибудь его не будет рядом, что мы разойдёмся или ещё чего… колледжи, например… тоже долгая разлука. Была бы… если бы всё не пошло совсем по пизде.

      Время неумолимо стремится вперёд. Конец осени уж совсем близко. Пять месяцев, как металлиста не видать. Пять месяцев невыносимого одиночества и боли от потери близкого человека. Салли скорбил по всем друзьям по сей день, но Ларри — исключение. Он хотел отпустить бедного металлиста, дать ему уйти с миром, наконец упокоиться, и оставить для него маленькое местечко в своей душе, где будут теплиться только хорошие, лучшие воспоминания. И, как ни пытайся он избавиться от болезненных ощущений, вспоминая с каждым разом всё больше любимых моментов с Каштанкой, ничего не выходило. Да и не вышло бы ничего. Фишер не смог бы никогда забыть о ком-то вроде кареглазого. Ларри — единственный НАСТОЛЬКО значимый человек в его жизни. Ещё с детства коротышка привык, что людям нельзя доверять, нельзя на них полагаться и отдавать им всего себя, всю свою любовь, нежность и заботу. И в этом главном принципе фишеровской жизни металлист в очередной раз выступает огромным исключением из правил. Становится тем, без кого выжить в этом чёртовом мире кажется нереальным, чем-то воистину невозможным, если Джонсона нет рядом. Если Джонсона… и вовсе нет. Не получалось мириться с одиночеством. Паренёк не справлялся с собственными мыслями. Старался обуздать их, взять себя в руки, но всё тщетно. После каждой неудачной попытки тело бросало в дрожь, а по щекам лились горькие слёзы. Чертовски больно. — Как бы ни пытался, знаешь… я не могу тебя отпустить. Кажется, мне очень долго придётся вымаливать у твоей мамы прощения, потому что не даю тебе упокоиться. Будь со мной… хотя бы в мыслях. Хотя бы в моей голове ты рядом. Останься со мной до последнего… — в голову влезла предательская, гнусная мысль. Что, если этот день — начало конца? Что, если закончить всё сейчас, можно наконец обрести желаемый покой? Вместе с дорогим сердцу человеком уйти в мир иной и больше не возвращаться в человеческий. Ах, если бы только была такая возможность.       Юноша на пути к огромной ошибке. Вот уже второй раз руки тянутся за чем-то, способным лишить его жизни. Избавить от мучений и тягостных мыслей. Синеволосый не сможет жить в одиночестве. Он не сможет перенести его, ни без потерь, ни с ними. Попросту не выдержит. Да и не выдержал бы никогда, не появись в его жизни металлист, вдруг вложивший в голову мысли о том, что всё образуется. Если они будут вместе, у них всё получится. Со всем удастся справиться, любые беды и невзгоды им не страшны, если эти двое вместе, рядом. Свой последний вечер Мальвина решил провести у себя. Забиться в угол, наедине с мрачными мыслями, замотаться в плед, сделать себе любимый горячий напиток и любоваться своим последним, таким алым-алым, до жути прекрасным осенним закатом. И вовсе не в одиночестве. Мысли всегда принадлежали одному единственному. Его присутствие былым теплом растекалось по коже вместе с воспоминаниями, от которых солёные ручейки стремились вниз по щекам. Хоть и страшно, но пора заканчивать со всем. Фишер сжался, закутываясь в плед сильнее. Глядел вдаль, совсем потеряв счёт времени, мечтал о том, чему уже никогда не сбыться, и тихо, словно безжизненно рыдал. Совсем молча, лишь изредка утирая махровым кончиком тёплого пледа слёзы, мешавшие наблюдать за природой.       Деревья гнутся от сильного ветра, тучи не позволяют рассветному солнцу пробиться пораньше, а оно всё равно заливает своими тёплыми лучами округу, стоит найти лазейку. Синеглазый напевал одну из любимых песен Джонсона. Тихо, почти шёпотом, протягивая слова под играющий в голове приятный мотив. Взгляд уцепился за фигуру, что тут же исчезла. Виски вдруг заныли, запульсировали, голову сдавило неприятной болью, и ещё тот то ли человек, то ли зверь какой, силуэт которого секунду назад мелькнул где-то во дворе, своим появлением будто подал знак. Пора.       Фишер вышел на задний двор. Хотелось попрощаться с железным, к которому за два месяца он успел привязаться. Опёрся на мотоцикл, запрокинув голову, жадно глотая прохладный воздух. На разгоряченное личико приземлялись крохотные холодные крупицы, от тепла кожи тут же тая в капли, которые солёные слёзы иногда уносили за собой. Мальвина покачивал головой в ритм песни, которую напевал. Приятная прохлада понемногу охлаждала юношеский пыл, приводила мысли в порядок, и всё же никак не могла заставить синевласого передумать и отойти от задуманного.       Мальвина расплылся в безумной улыбке, глядя за тем, как солнце наконец поднимается из-за горизонта, пробивается сквозь тучи. На языке чувствуется вкус собственных слёз. Горькие, солёные. Прокатиться бы в последний раз. Юноша вытянул ключи от мотоцикла из кармана куртки, вставил в зажигание. Без экипировки ехать было бы страшнее, не задумай он в любом случае лишить себя жизни прекрасным, почти зимним утром. Сейчас совсем не боязно. Ноги не дрожали, тремором не сводило и руки. Всё в порядке. Всё… слишком хорошо. Из-за спины послышался хруст первого снега. Голос. — Прокатишь?