Давай закончим это вместе?

      Замер, будто услышав саму смерть. Голос, что вдруг раздался из-за спины, затих в то же мгновение. Абсолютная тишина. Ни чужого дыхания, ни хруста снега под ногами. Совсем, кажется, никого, только шумные вздохи Фишера и ошарашенный внезапной галлюцинацией взгляд в пустоту, куда-то прямо, стоило ему едва развернуться и не увидеть за собой никого. Синевласый всё стоял и стоял, глядя вперёд. Руки трясутся, да и в ногах, по правде говоря, тоже появилась дрожь. Чувство, будто жизнь оборвётся сама по себе, вот так просто в один момент возьмёт и прервётся, без особых усилий. От того, как страшно билось сердце, можно было оглохнуть, в уши и виски долбило похуже отбойного молотка. На глазах навернулись слёзы, а с губ сорвалось имя. — Ларри-и… — те хлынули ручьём, обжигая замёрзшие щёки. Отчего-то губы растянулись в улыбке, такой широкой, что солёные капли добирались до них и оседали неприятной солёной горечью. Больно. Неимоверно больно. — Ла-а-арри-и!!! — ладони с громким шлепком приземлились на лицо, тут же стирая слёзы, что никак не останавливались, всё бежали и бежали по румяным щекам. Фишер взревел с новой силой, оперевшись на байк. Вскинул голову, закатываясь, захлёбываясь в слезах. Нужно пересилить себя и покончить со всем. Нет даже малейшей причины, ни единой крупицы желания передумать, остановиться и жить дальше. Нет его и не будет. Ни желания жить, ни Ларри, который и был всем на свете для синевласки. — Пфх-хах… — и снова звук со стороны, звонкий, басистый смешок, как будто из ниоткуда, но Фишеру до него нет дела. Пусть хоть Конец Света — плевать. — Ты не рад меня видеть, что ли? Принцесса! Ну иди уже сюда! — раскинув руки в распростёртых объятиях.       Не понял. Совсем не понял. Повернулся туда, откуда его только что звали, и, вскрикнув, замер. Ещё страшнее. Поверил бы во что угодно, скажи ему хоть кто-нибудь, какого чёрта он видит мёртвых. Ларри, целый и невредимый, только, кажись, немного похудевший, стоит перед ним в ожидании объятий. И вовсе не скорчив лицо в умертвлённой гримасе, весь в земле, червях, и жутко смердя от гниения на всю округу. Чистый, опрятный, до жути радостный, лыба до ушей — стоит, ждёт.

Салли: Может… знак? Ты за мной пришёл, да? Ты заберёшь меня с собой… наконец-то. Ларри! Я больше не вынесу! Забери меня! Забери, забери, забери!

      И рванул к нему, что есть мочи, в считанные секунды сократив расстояние до абсолютного нуля. Вцепился, обняв, уткнувшись лицом в широкую грудь, ощущая жар, исходящий от чужого тела, выбивающийся из-под одежды, вместо мертвецкого, леденящего душу, могильного холода. И вовсе не галлюцинация. Фишер надеялся растворить ведение в воздухе, думал, что наверняка что-нибудь да случится, Ларри исчезнет, всё вернётся, а он — умрёт, наконец освободившись от мучений, и отправится вслед за любимым. Но ни одно его ожидание не было оправдано. Каштанка лишь легко приобнял крепкими руками чужие плечи, согревая горячими ладонями. — Акха-а! — снова вопит что-то, отшатнувшись, закатывая вдруг глаза. Полетел бы наземь, искалечился бы весь, будь кареглазый и впрямь лишь проекцией его больного, скучающего разума. Джонсон придержал обмякшего паренька на мгновение, надеясь, что тот придёт в себя. Не дождался того момента, подхватил коротышку на руки и поплёлся домой. — Ум-мф, сука… отвык как-то… — бормочет себе под нос, пока тащит юного страдальца в Апартаменты. И правда отвык. Долгие-долгие месяцы без тренировок в носке хилого тельца — и всё, каюк всем его мышцам, мощи и бескрайнему могуществу.       Решившийся на ужасный поступок малец лежал на диване в гостиной. После того, как потерял сознание, он, кажется, просто уснул. Немудрено, учитывая объём недосыпа за последнее время. Да и моральное истощение играет огромную роль в полном отсутствии сил. Фишер не щадил себя. Больше не заморачивался ни о питании, ни о режиме. Бросил хобби. Даже реабилитацию прошёл на отъебись, лишь бы окружающие отвязались, что он вообще за собой не следит, перестали читать нотации. Изначально искренне хотелось вылезти из всей той залупы в одиночку, наконец доказать всем, особенно отцу, если ему всё ещё было дело до брошенного сына, что Сал чего-то да стоит, что сам по себе он тоже может чего-то достичь. Со временем стремление испарилось, и вместо него душу обуял страх за будущее и невыносимое одиночество. На горизонте с тех пор главным интересом было только научиться быть как Ларри — самоотверженным, брать от жизни всё и подставлять её под удар, как выдавался бы случай. Только вот… как ни старайся — не вышло ведь ни черта. Отчаялся и сдался, поддался искушению суицидальных мыслишек, которые металлист отгонял от него прочь, пока был рядом. А Каштанка ни сном, ни духом, как его ненаглядной Мальвине было плохо. Он мог только догадываться, насколько Фишеру было тяжело. Как было больно, как много тот рыдал, сколько раз срывал голос в очередной истерике, какие жуткие кошмары его мучили, когда под боком среди ночи не было никого. — Ты уверена, что оно того стоит? Я, вроде, в порядке, сам справлюсь. Можешь возвращаться. — темноволосый глядел на свою спасительницу, что сидела рядом с тем на полу, около дивана, в томительном ожидании, когда же наконец очнётся Сал. — У меня есть причины остаться у вас ненадолго. — девушку вынуждал остаться врачебный интерес. Состояние обоих парней было довольно спорным, и нельзя с полной уверенностью сказать, что оба были в порядке. Скорее… они совсем не в порядке и обоим нужна помощь кого-то ещё, кроме друг друга. Иначе все старания будут уходить в перманентный ноль. — Тем более, если вас, пиздюков, оставить… Нэйтон точно доберётся до меня и прострелит башку. — Будто мы, блять, не в состоянии со всем разобраться. — возмущенно зыркнул на ту, отчего Айха звонко, несдержанно засмеялась. Если Сал проснётся — так даже лучше. — Чё ржёшь?! — Ничего-ничего… просто ты всё ещё кажешься мне забавным. — старшая потрепала Джонсона по голове и кивнула в направлении кухни. Металлист последовал за ней. — Приготовить бы чего. Есть хочу — жуть просто. Так-так-та-а-а… — от вида пустого холодильника внутри всё сжалось. Любительница вкусно покушать умерла бы с горя, не закрой дверцу патлатый, когда понял, насколько всё плачевно. — Н-да… как-то всё пиздец уныло у него тут. Надо бы… в магаз сходить, что ли. А то реально с голодухи помрём. — тяжело, но приходится принять всё, как было. Фишер впал в глубокую депрессию, пережив серьёзное моральное потрясение в очередной раз, и вряд ли ему действительно было дело хоть до чего-то, что происходило вокруг. За это металлист и ненавидел себя всё больше и больше с каждым новым таким «открытием».

Ларри: К маме сегодня не пойду. Удар ещё хватит, не дай Боже. Надо как-то осторожно к этому подойти… а то ещё одна истерику закатит и сознание потеряет. Вот и чё мне со всеми вами делать-то теперь… я ж для всех покойник уже. Конечно… меня не было хуеву тучу времени. Но я ж блять не виноват, что всё так… сука. Я не виноват! Я не хотел, блять, чтоб так всё вышло… я не знал… если бы знал — сделал бы что-то, чтоб изменить ситуацию, вернуться, ещё что… но я же… Никогда не хотел, чтобы моя жизнь была похожа на какой-то ебанутый, второсортный боевик. Я пытался разрулить… просто решить проблемы. А вышло… идиотизм. Заебало всё это. Не хочу подобной хуйни больше. Устал.

      Сказано — сделано. Через усталость после долгой поездки парочка из ходячего мертвеца и его личный некромант отправились в магазин. Закупились продуктами на первые день-два, чтобы убить на покупки по минимуму времени, и поспешили вернуться. А спящая красавица тем временем во всю пыталась вспомнить, что произошло пару часов назад, и чьи это сумки валяются около дивана. От накатившего ужаса снова затрясло, сердце вновь бешено забилось. Реальность будто зашумела, загудела, недовольная тем, что Фишер до сих пор жив и пришёл в себя, искренне желая ему обратного. По подбородку что-то полилось. Осознание, что из носа хлещет кровь, пришло не сразу. В голове всё тот же неумолимый гомон из сердцебиения и судорожных вздохов. Картинка чересчур контрастная, бьёт по глазам. Необъяснимый страх соразмерен тому, что синевласый испытывал, по воле металлиста вылетев из машины посреди пшеничного поля. В тело вернулась та сокрушительная боль, расходилась по рукам и ногам, отнимая желания шевелиться вовсе. — Мама… мамочка… почему всё так? Скажи мне… ну почему-у… — всхлип. Щёки мокнут, слёзы скатываются, мешаясь вместе с кровью, и вместе с ней падают на покрывало. — Не могу больше… почему так… глупо… всё так глупо…       Нет сил. Нет сил, но есть желание — единственное, к которому Фишер стремится. Желание покончить со всем и наконец исчезнуть. Также, как это сделали друзья, также, как случилось с любимым. Жаль только, что раствориться в бытие безболезненно не выйдет. Только боль способна окончательно отделить тело и душу, освободить измученный дух, отпустить его к тем, по ком паренёк рыдал дни и ночи. Пора… действительно пора. Неумытый, окровавленный, Фишер заторможено, совершенно потеряно разглядывает пузырёк от антидепрессантов, что когда-то притащила Сара. Якобы от них коротышке должно было стать лучше. Что ж… действительно. Это — единственный способ покинуть мир без особых усилий. Если выпить всё, что в нём есть, эффект уж наверняка будет летальным. То, что нужно.

Салли: Ничего не хочу… не могу ничего. Мне плохо, блять. Как же плохо… сил вообще… сука… нет. Я умру, да… Кажется, я сам по себе сдохну. Ниче мне не надо… если я просто вот тут… запрусь… останусь один… я сдохну… и всё будет хорошо. Больше никто не пострадает. Только я. Может… я причина всего? Если бы не я… ни у кого не было бы проблем. Не было бы… не было бы, да? Да…?

      Совершенно того не осознав, Мальвина добрался до кухни. Зациклился на одной только кончине, совсем скоро обещавшей постичь его, огородив себя от сторонних мыслей. Холодная вода из-под крана смывала следы больного тела и безумного разума. Жажда обуяла настолько дико, что при виде воды стало тошно, вопреки желанию её утолить, живот противно скрутило, а глотка сжалась от рвотного позыва. Рвать было нечем. Желудок совершенно пуст. Пищевод жгло. После каждого спазма Фишер выплёвывал сгустки желчи, едва успевая набрать воздуха перед следующим позывом. Скрежет в замочной скважине, отчётливый щелчок, глухой звук отворившейся двери. Причудилось? Плевать. Шаги, шёпот, шелест пакетов. Назойливая галлюцинация, не более. Разум играет по своим правилам, давит на болевые точки расшатанной психики. Нельзя идти на поводу. Ни в коем случае. — …проснулся? Тц, блять. — обрывок фразы, выплюнутой явно с раздражением. А точно ли простая галлюцинация? Отчего оставшимся в живых из шайки Росса не найти одного из виновников их проблем? Нужно что-то делать. Обороняться. Невесть от чего конкретно, но иметь оружие, способное помочь. Всё, что голоса бормотали дальше, коротышка уже не слушал. Не хотел слышать. Страшно. Тонкие пальцы поддели нож, крепко сжали в руке, но с места паренёк не сдвинулся. Не решился глянуть в лицо смерти. Туда, откуда доносились голоса. — Хэ-эй. Ты чем тут занят? — не сразу прикинул, что к чему. Фишер повёрнут к нему почти спиной, так и не угадаешь сразу, что он может учудить. Парень робко шагал к голубоглазому, заметно дрожащему, бормотавшему что-то себе под нос. — Что-что? — Прочь! Отойди от меня! ОТОЙДИ, БЛЯТЬ!!! — вопль, вместе с которым Фишер выкинул в сторону руку с ножом. Паренёк несколько раз предупредительно рассёк им воздух, едва не достав до чужого торса, и отшагнул назад. Каштанке повезло. Увернулся. Замешкался бы — быть беде. — Что же это такое… За что?! Почему ты здесь?! Что-о-о-о, бля-я-ять… тебе ну-ужно-о-о…? — снова взвыл, цедя слова сквозь жалобный, молящий о пощаде скулёж. Одной ладонью прикрыв глаза, из второй всё ещё не выпустив нож. — Хочешь забрать меня с собой, да… я ведь и так собирался… ты мог просто… подождать. Зачем ты мучаешь меня… зачем, а?! — взмахнул руками, всё выспрашивая, с какой целью демон в лице любимого так жестоко его терзает. — Тише… тише, Салли. — жесты кареглазого намеренно медленнее, чем обычно. Без резких движений, приподняв обе ладони на уровень головы, парень показал свою безоружность, а тихий, размеренный тон, должен был подселить Фишеру мысль, что его «демон» на самом деле безобиден. Безумные речи синеглазого дали понять, что состояние его желает лучшего. Собирался пойти за ним, но куда? На тот свет? Цепочка выстроилась быстро, художник прикинул как вести себя сейчас. В соответствии со сложившимся в чужой голове образом. — Ты ведь хочешь уйти со мной… правда? — кивок. — Славно. Тогда иди ко мне. Смелее. Никакой боли. Обними. — тихим, размеренным тоном направляя каждое боязливое фишеровское действие. Всё тело пробивала дрожь, по коже неугомонно гулял мороз, словно пред ним и впрямь стояла Смерть, на плечо закинув излюбленный в её образе инструмент.       Стоило чужим рукам неловко обвить тело, кареглазый дёрнул одну из них, вытягивая нож из ослабевшей хватки. Притянул Мальвину ближе, схватил так крепко, как мог, уткнувшись носом в синюшную макушку. Паренёк долго препирался, пытаясь вырваться. Сил на сопротивление не было совсем, попытки вырваться из объятий Смерти прекратились почти тут же. Стоял только благодаря объятиям Джонсона, давно не ощущая ватных от переживаний ног. Запах любимого с непривычки резал слизистую носа, аромат смешавшегося порошка и дезодоранта вызывал несильный кашель, и он бы, честно, содрогался бы в попытках вдохнуть свежего воздуха, будь на то силы. Всхлип. За ним ещё и ещё. Темноволосый уложил обе ладони на чужие щёки, подняв лицо, обращая его взгляд на себя. Глаза в глаза. Одни тонут в других. Неотрывно. Бледные, сухие фишеровские губы дрожат, хотят вымолвить хоть что-то, но всё никак не получается. Не хватает воздуха. Жарко. К щекам приливает жар. Тепло чужого тела. Влага, остающаяся на лице от бережных, нежных поцелуев, то тут, то там, рассыпаясь по всей его площади. Всеми силами Джонсон пытался доказать свою подлинность. Он живой. Он настоящий. Не призрак, не ведение, не демон и не морок. Тёплый, с циркулирующей в жилах кровью, способных дышать, двигаться и говорить тем же голосом, что и прежде. Такой же ласковый, надёжный и нежный.       Дрожа, сопротивляясь решению, фишеровская ладонь потянулась к чужому лицу, пальцами очертила скулу, подбородок, от шеи сползая тут же на крепкое плечо. И впрямь живой. Настоящий, тёплый, дышит. Не намеревается утянуть в пучину, перегрызть глотку или свернуть шею. И всё равно не верится. Почему так долго? Почему возвращения пришлось ждать так долго? Почему металлист вернулся ровно в тот час, как мысленно Мальвина уже попрощался с жизнью, едва ли не покончив с собой. На душе стало мерзко. В груди затянула, взвыла обида, и черты лица в момент огрубели, руки оттолкнули предателя, не желая больше ощущать его «тепло». — Мне легче… легче было бы поверить в твою смерть. Легче и… лучше. Больно… мне очень, очень, очень больно, Ларри. Я-я… я не хочу… — всё неизменно проливая слезу за слезой, всхлипывая раз за разом. — Пять месяцев… где, блять, ты был… где?! — нет больше сил. Никаких. Ни на что. Стёк на пол, прижавшись спиной к столешнице, глядя куда-то перед собой. Совершенно пустой взгляд. Неживой. — Я ждал… молился, рыдал… знал, что не бывает так… что ты наверняка мёртв… и всё равно ждал. Хотел, чтобы ты… был рядом… снова здесь, со мной. Не смог больше… ни ждать, ни мириться со всем… вот этим, блять! — вскинул голову, испепеляя теперь потолок той ощутимой ненавистью, болью, что пыталась вырваться через сорванный голос и абсолютное измождение. — Я больше ничего не хочу. Ты снова меня бросил. Снова… и сколько ещё раз это должно случиться? Не вынесу больше. Не хочу… не хочу тебя видеть. Знать тебя не хочу. Не надо больше. Уходи… прошу… притворись мёртвым… будет лучше, если… — Я не бросал. — отчего-то с обидой, злобно, бормотал тот. Сидел в метре поодаль, чтобы своим присутствием и близостью не сделать хуже. — Я тебя не бросал. — в голосе послышалась дрожь. Больше никаких оправданий. В мыслях было только намерение и впрямь уйти. Навсегда. Оставить Мальвину, как и просит он сам. Дать ему жить спокойно. Так и правда было бы лучше? — Тогда что?! Где ты был?! Где, блять?! — раздирающий глотку крик. Ладонь занеслась, одарив темноволосого на удивление чётким, сокрушительным ударом, и тут же отстранилась, прижавшись к трясущемуся телу. Разъярён и обижен, глядит на того, чья краснела щека. — Что ты делал?! Хорошо там, где жил, да?! — тот лишь вздохнул. От боли прикрыв глаза, Ларри отвернулся, уже не глядя теперь на разошедшуюся в истерике Мальвину. — …в коме. — сначала неслышно, хрипло. Сглотнул, прокашлялся. Продолжил. — Я был в коме. — чуть громче, полушёпотом. — Всё это время. Я не знал ничего. Ничего не делал. — на кухню вошла Айха. Вклинилась в их чрезмерно эмоциональную любовную перепалку, не в силах больше терпеть истеричные вопли, сидя в гостиной. — Моя вина. — девушка набрала воды в стакан, присела на корточки напротив синеглазого. Заглянула в потерянные, не осознающие реальность глаза, и выплеснула всё содержимое стакана в лицо. — Проснись, блять. И ты тоже, придурок. Я был в ко-о-оме, ничего не зна-а-а-ал. — намеренно мерзким, писклявым тоном, передразнивая недавно сказанные Джонсоном слова. — Кончайте этот цирк. — второго подхода с водой в лицо не ожидалось. Айха подала Фишеру стакан, грозно глядя на металлиста, ожидая, когда тот поднимется и заставит сделать то же своего ненаглядного. — Рэйчел…? — неясно, на кого из близких незнакомая особа походила больше. Сал ошарашено глядел на ту, что вела совсем не как раньше, явно напуган её поведением, но стакан из чужих рук забрал. — А что, похожа? — прыснула от смеха. Может и были в их чертах какие-то сходства, кто знает.       Ушла, ожидая, когда те двинутся за ней. Ларри знал, что спасительнице лучше не перечить. Не идти против её слов и воли, не пререкаться. Лучшим решением будет вести себя спокойно и слушать её со всей возможной внимательностью. В ином случае остаётся только примерно прикидывать, какой силы будет её царский лещ, если та поймёт и заметит оплошность. Мальвина принял чужую руку. Встал, позволив себе помочь, и вместе с Джонсоном оказался в гостиной. — Я расскажу ему, что да как. Без сантиментов, по факту. А ты иди, блять, отсюда уже. Уберись и приготовь чего-нибудь. Щас сдохну от голода. — махнула рукой, выпроваживая металлиста прочь, и ей же похлопала рядом с собой, приглашая коротышку присесть рядом. — Я вообще нихера не понимаю. Вообще. — тяжёлый вздох. Обеими руками обхватил голову, сжал волосы, намотав на пальцы. В голову всё никак не возвращалась трезвость. Вернётся ли она вообще — вот вопрос, волнующий сейчас в первую очередь. Не интересовали уже и обстоятельства, при которых кареглазому удалось выжить, и что же там пошло не так, раз ему пришлось так нелегко, довелось поваляться почти чёртовых полгода в койке с полной бессознательностью. Старшая потрепала юнца по голове, заботливо прижав того к своему плечу. — Тогда я пока ничего не скажу. Нужно трезвое сознание. Когда будешь готов — дай мне знать. — гладила волосы, давно отросшие у корней, нежно-нежно обнимая дурную головушку. А говорила без сантиментов. Фишер посидел недолго, подумал. Кивнул. Согласен узнать правду чуть позже, когда сможет её принять, как следует усвоить. — Вот и замечательно. Посиди минуту, успокоительное тебе принесу.       Вернулась и правда быстро. Притащила успокоительные капли, уже подготовленные, в стакане, разведённые водой. Подействует быстро. Пока каштановый сновал по кухне туда-сюда, хозяйничал, сам себе на уме, весь погружённый в готовку, чтобы не напрягать нервишки лишний раз, двое в гостиной понемногу узнавали друг друга. Знакомились, хоть обстановка изначально того и не предполагала. Сал успокаивался, приходил в себя. Капли помогли, немного отрезвили разум, а дальше он справлялся сам. Мирился с мыслью, что его ненаглядный действительно жив, цел и здоров, возится на кухне, как в прежние времена, чтобы подать чего вкусненького Принцессе и их замечательной гостье. Только чувствовал себя несколько неважно. Старался не подавать виду, даже если рядом не было совсем никого, кто мог в этом уличить. Изредка кружилась голова, руки подрагивали, поджимало сердце, но в целом — состояние удовлетворительное. Относительно того, кто вышел из комы чуть меньше недели назад, он чувствовал себя на удивление потрясающе. Беседа двоих, удобно устроившихся на диване, иногда затихала в долгом, непозволительном для гостеприимных хозяев, молчании. Айха возвращала коротышку в реальность, вытягивала из заторможенного мальца то слово, то два, если больно повезёт.       Шум на кухне постепенно стих. Любимый суп Мальвины стоял на плите, в большой кастрюле. Старшая Джонсон когда-то приготовила его на обед, и с тех пор, попробовав впервые, синевласый уже не мог устоять перед соблазном и не съесть дополнительную порцию. Не зря тётушка Лиза всё детство рассказывала Ларри, как его готовить. Несложно, быстро. Вот и пригодился рецепт. Кареглазый не решался вернуться в гостиную, к остальным. Не знал, насколько успешна их беседа, пришёл ли в себя Фишер, продолжает ли он стоять на своём и действительно не желает видеть металлиста, или же выпалил те слова, совершенно не подумав, на одних только эмоциях. Сидел сам себе, уложив голову на столе, и отсчитывал в уме до десяти перед каждым глубоким вдохом. Пытался успокоиться, перестать нервничать. В голову даже взбрела мысль проскочить мимо тех и скрыться за входной дверью. Сбежать. Авось, так было бы лучше. Хоть кому-то. Сбежал бы, да только сил совсем нет. Слабость пробрала, окутала разум тяжёлой, вязкой дремотой, не позволяя пошевелить даже пальцем. Одиночество выждало свой час, накинулось на беднягу. Обуяло с такой силой, что засаднило в груди, как от колотой раны, сжалось всё тело, содрогнулось, с уголков глаз выкатилось по слезинке. Держаться себя в руках, держать себя в руках, держать себя в руках. Нужно. Держаться. — Прости меня. — совсем тихо, почти шепотом, дрожащими губами. Сал наблюдал за дремлющем на кухне металлистом со стороны, не решаясь потревожить безмятежный покой вокруг него. Боялся. Будто, стоит его тронуть — исчезнет. Всё исчезнет. Чужие труды на плите, сам творец, новая знакомая — всего не станет в одно только мгновение, он снова останется один. — Пришёл в себя? — старшая тихо поинтересовалась, скользнув ладонью на плечо синевласого юноши, застывшего в дверях. К Ларри вопросов нет. Он в себе, вполне вменяем, только безумно измотан, уставший донельзя, и желал лишь подремать совсем немного. Удобно было даже в такой позе, согнувшись почти пополам, на твёрдом дереве уложив голову, прижав руки к животу. — Пускай. Трогать его не будем. — махнула на спящего юнца и развернулась. Обратно в гостиную, попробовать разговорить Мальвину. Хотя бы понять, способен ли он усвоить хоть что-то, или его «возвращение в себя» весьма неоднозначно. — Пойдём. Поговорим.