Давай закончим это вместе?

      Джонсон дремлет за кухонным столом. Сопит так безмятежно, в детском сне, будто его глаза и не видели никогда всего кошмара, что выложился на прошлом огромной, никак не заживающей, рубленой раной. А та всё гноится, напоминая о невозвратном. " — …поздно пытаться всё вернуть. Ну когда ж ты поймёшь, а? Когда перестанешь ластиться у ног, как течная сука, моля вернуть всё назад? Никакого смысла от раскаяния. Забудь обо мне.»       По-детски забавную джонсоновскую дрёму никто не смел прерывать. Сал в отвратительном состоянии, а старшей не будить металлиста только на руку. Нужно время, чтобы вернуть голубоглазого в реальность. Он должен справиться со своим потрясением, взять себя в руки и выслушать исповедь о произошедшем за те долгие месяцы разлуки. Только вот… поверить незнакомке? Проблематично. Задача втереться в доверие Фишеру становится первостепенной.       Верилось с трудом. Если верилось вообще. Айха старалась не давить на беднягу, рассказывала осторожно, кусками, которыми не навредить, чтобы прощупать почву и узнать, стоит ли углубляться в подробности. В груди рос огромный ком подозрений, недоверия и новых страхов. Не зная, что делать, Сал слушал. Слушал внимательно, молча, обрабатывая каждое сказанное словечко той таинственной незнакомкой напротив него, что, оказывается, была спасительницей его любимого. Ох и Великий приключенец — Ларри Джонсон. Как ни крути, со всех сторон одни проблемы да беды, происшествия, несчастья, слёзы, кровь и боль. Повсюду. Мрак, ужас, кромешная тьма. Обволакивают плотным слоем, не вывернуться, не сбежать, они следуют по пятам. — Спасибо. — тихая, искренняя благодарность. Не будь Айха и впрямь спасительницей — кто знает, что с металлистом стало бы. Девушка заслуживала похвалы. Не единой, и не только мальца, с трудом верящего в реальность происходящего. Всеобщей. Её заслугами едва ли не с Того Света вернулись многие. — Только мне… непонятно кое-что… — Не ты меня благодарить должен. Молчи уж. — недовольно цокнула. И всё же благодарность «приняла». Потрепала юношу по голове, показав, что не испытывает неприязни. — Мне тоже много чего непонятно до сих пор. — Понять не могу, как ты нашла Ларри? Тебе доложил кто-то из парней или… заранее знала, где искать? Как-то… в голове не укладывается. — смурной, задумчивый взгляд, полный непонимания и сомнений. Будто одно из звеньев логической цепи, выстраиваемой в юношеской голове, вот-вот разомкнётся, и уничтожит всякий смысл по обе стороны от него. — Его нашла не я. Я до сих пор в душе не ебу, кто притащил его ко мне, но… зрелище было кошмарное. — хмыкнула, глянув в проход. Не желала увидеть там металлиста. Ни к чему пока что. — Поэтому и говорю, что в лютом ахуе была, когда нашла его на пороге. Когда-то ему, по одному поводу, я сказала… спросила, видел ли он, как оживают мёртвые? На моём опыте, второй, кто «ожил», не имея на то надежд — Ларри. — не решившись упомянуть имя их розоволосого друга. Девушке неизвестно, в курсе ли Фишер о том, что Нэйтон жив, и разглашать возможный секрет она не собиралась. — Чё… тогда кто блять?! Кто?! — бледное тело встрепенулось, рвалось соскочить с дивана, убежать на кухню, лично у Каштанки выведать, кто же был его героем, кого нужно разыскать, отдать почести — тщетно. Айха осадила коротышку, несильно сдавив плечо. Нельзя беспокоить попросту. К тому же, металлист и сам правды не знает. — Успокойся. Не знает он. Ни он, ни я. Да и откуда бы? Его притащили почти обескровленного, холодного блять, будто сдох пару часов назад. Так делают кошки, когда ловят мышей. Бросили труп мне под дверь, демонстративно будто. На, мол, смотри, одного спасла — второго не успеешь, не сможешь, не вытянешь. — нашла вдруг печаль и горе забытого прошлого, стоило затронуть воспоминания. Стоило лишь напомнить себе о былом… и от прежней невозмутимости ничего не осталось. — Хотела похоронить. Сразу, как увидела. Там даже пульса не было, не прощупывался ни в какую. Не знаю, если честно, какой предел имеет его живучесть, но… советовала бы не заигрываться. Этой проверки вполне достаточно. — Я не хочу в это верить. Бред… абсолютный. Тупой, бессвязный, наглый пиздёж… ебанутая сказка какая-то. Перестань, всё. Замолчи. Хватит с меня… этой хуйни. — вновь закрыл лицо руками. Без слёз. Истерика, какой иногда бывает гроза — сухая, но жуткая. Нет больше сил на крики, препирательства, судорожные вопли. Тяжело приходится бедному, несчастному Фишеру. Никто не желает рассказать правду, поведать о произошедшем в оригинальном содержании. Будто у остальных есть выбор. — Не верь. Твоё право. Мне совершенно не упало часами напролёт разжёвывать тебе всё, расставлять, блять, по полочкам в алфавитном порядке с учётом количества символов. — старшая не нанималась в психологи или няни. Парни уже достаточно взрослые, чтобы понимать происходящее самостоятельно. Пора бы учиться жить дальше после любого дерьма, с которым приходится столкнуться. — Я правда не могу поверить во всё… это так… сука. — одна единственная слеза и вновь затишье. — Ебано всё… шакально… сука. Сука, сука… сука. — Слушай… Сал. — грубо развернула юношу на себя, тут же одарив его тяжёлой пощёчиной. — Приди, блять, в себя! Детский сад. Из-за твоего нытья даже мне вздёрнуться охота. Можешь представить себе, через что прошла Я и какого было МНЕ, сука, выхаживать его полгода?! Он умирал! И ты говоришь, что вы его искали? Что ТЫ искал? Правда что ли?! Как-то уж очень хуёво, раз он вернулся раньше, чем вы его нашли! — самообладание — всё. Больше не сдерживается, кричит, совсем не боясь разбудить тем металлиста на кухне.       Всё дошло до небывалого абсурда. Один ввязывается в хуйню, из которой после кто-то обязательно должен его вытаскивать, второй — бесконечный нытик, лишь иногда бывающий уверенным в своих словах, намерениях и решениях. Оба… дети. Они ведь просто дети. Серьёзности в юношеских головах минимальное количество, только-только перепрыгнув порог совершеннолетия трезво жить не научишься, опыт не берётся из воздуха.       Мальвина в шоке, Айха корит себя за срыв. Нельзя так, даже если крышу уже сорвало, унесло к чертям — нельзя и всё тут. «Пиздюк излишне ранимый» — та поняла устройство чужого характера, но на эмоциях совсем забылась, дала себе волю прикрикнуть, ещё и ударила, якобы из благих намерений, после тихо шепча: «прости, прости, прости…», и успокаивая бедолагу в очередной раз. Когда закончится весь этот бред?       На кухне снова движение, снова шум, гремят тарелки, шипя, бурлит чайник, кареглазый снова что-то тихонько напевает под нос. Задремавшего потревожили, и он таки нашёл в себе силы подняться и довести дело до конца — накормить, наконец, страдальцев, обитающих в соседней комнате. Последние сказанные подругой слова было слышно отчётливо. В груди неприятно сжало сердце. Им с коротышкой нужно поговорить, решить окончательно, продолжить ли попытки быть вместе, будто ничего не было, или остановить всё. Прекратить, пока не стало слишком поздно. Пока ещё можно сгладить боль после расставания. Если уж кому-то будет угодно оборвать всё… пусть решение будет общим. — Эй! Давайте там, оба два, сюда ползите. — как ни в чём не бывало зовёт беседовавшую парочку к себе на кухню. Не зря ведь старался, из кожи вон лез, чтобы приготовить чего, да побыстрее, и накормить бедняг.       Айха на кухне не задержалась, перед возвращением в гостиную прихватив с собой тарелку супа, ломтик хлеба и ложку. Нужно ведь молодёжи разобраться в делах любовных и поговорить. Каштанка с тёплой улыбкой оглядел садящегося за стол, но в душе никакого счастья. Ничего, что испытал бы раньше, глядя на то, как синевласый уплетает любимый суп. Сейчас только боль и мысли о возможном расставании, сплошное бессилие, бьющее по с виду крепким рукам. Ларри молчал, оставался в стороне, смиренно выжидая момент, когда можно заговорить. А пока ждёт, мечты об одном — прибраться бы, да поспать. Отдохнуть наконец, себя в порядок привести, взять в руки ебливую печаль, придушить как следует, и неповадно ей будет больше соваться наружу. Мальвина вдруг склонил голову над тарелкой, глядя в неё, как в зеркало, ища будто истину. Одна капля, две. Несколько слезинок скатилось по щекам.

      Салли: Кусок в горло не лезет… он старался же. Сварил вон, хотя устал как тварь… уснул, бедный. А я наговорил всякого… а ему… всё равно? Совсем разве не обидно? Я ведь ждал… ждал, честно… просто устал… очень сильно устал. От всего. Всё, что вокруг, ужасно заебало… все заебали. Ларри… я так устал… устал, что больно…

— Чего ревёшь? — мягкий, тихий голос. Теплая джонсоновская ладонь приподняла вновь поникшее лицо, утирая рукавом мокрые щёки. Где-то в желудке громко заурчало. Внезапно врезавшийся в тишину звук заставил нервно усмехнуться обоих. — Ешь и не реви, сиська тараканья… Слышишь меня? — кивок. Ложка вновь возобновляет свою траекторию от тарелки и обратно. — Молодец. — кареглазый сел на стул рядом. Абсолютно молча, и пока совсем не собирается завязывать разговор. Кажется… проще показать свою любовь действиями, нежели вновь и вновь биться в истерике и попытках заверить коротышку в собственной надёжности.       Безмятежная тишина, коей она и должна быть, окутала всю квартиру. Пустила жильцов себе под крыло, должен же кто-то заботиться о компании травмированных, конченых на голову ребят. С горем пополам синюшный таки поел. Металлист утащил паренька за собой, в гостиную, чтобы поговорить. Всем втроём. Устроиться поудобнее под тёплым пледом, маленькой полу-семейной кучкой, и провести вечер в уюте и любви, без слёз, истерик, препирательств и страха. Старшая успела доесть и вернуть себе былую невозмутимость, Мальвина вернулся в реальность и старался мыслить не через нытьё, а Ларри… просто старался сгладить произошедшее изо всех сил. — Сал, после этой хуйни многие вещи я забыл. Да ладно, че там… мне пришлось нихуёво напрягаться, чтобы вспомнить, кто такие Дин, Джерри и остальные… когда проснулся, я, блять… отца звал. Думал… неважно. — собственными словами по больному месту, будто посыпали солью. Металлист даже не мог выражаться понятнее, не давал себе времени подумать, как правильнее и мягче изъясниться. Ему бы самому понять всё в должной мере, для начала. — Ага. Швырнул в меня ложку. За день до он уже кряхтел что-то иногда, думала, может, очнётся. Еды притащила. А эта пидрила всё также в отрубе. Я поела, оставила тарелку на полу рядом с кроватью, отойти надо было ненадолго. Услышала потом, как он отца зовёт, захожу в комнату — на нахуй, ложка в ебло! Спасибо, дружище, очень приятно. — девушка игриво хохотнула, подшучивая над кареглазым, и потрепала того по голове. Втроём на диване, Каштанке даже было позволено прилечь на фишеровские колени, расслабить наконец измученную, уставшую голову. — А что мне ещё, сука, надо было делать, когда в башку ёбнуло? Звон какой-то, чьи-то крики. Я не меньше тебя в ахуе был. Даже сейчас до сих пор морозит с той хуйни. — вздохнул, вернув диалог к рассказу полной картины. Давно пора внести ясности со стороны металлиста. От дурных помыслов синей голове рассказ должен пойти на пользу. — Когда вышвырнул тебя… не так далеко уехал, кажется. Потом кусок времени будто вырван. Башка на руле, лобовое в труху. Дальше только… осознанные намерения быстрее найти осколок подлиннее. Я… понимал, на что иду. Больно было просто пиздец. С рукой что-то. — демонстративно сжав и разжав пальцы несколько раз сразу на обеих руках. Та, что нанесла когда-то сокрушительный удар осколком в голову, двигалась несколько хуже, будто на пути к полному сокращению мышц была небольшая преграда. Не беда. Дело поправимое. Со времени должно стать лучше. Должно. — Ты вышвырнул меня с машины на полном ходу… убил двоих… и чудом выжил. То, ради чего натворил столько хуйни, стоило того? — о судьбе Росса, его крыши и подельников синевласому было известно и без того. Вопрос не о том, решились ли проблемы. О том, не считает ли кареглазый всё произошедшее одной сплошной ошибкой, оставившей на множестве жизней огромнейший след. Но будет ли от раскаянья прок? — Всё катилось в пизду. Слишком быстро. Да нихуя уже не придумаешь при таком раскладе-.! — сам себя одёрнул, не решившись выпалить задуманное до конца. Продолжил куда спокойнее, чем казался минутой ранее. — Я обещал. Нельзя, чтобы с тобой случилось чего. Тогдашний поступок и сейчас остаётся для меня самым верным, как ни крути. В меня стреляли. Пуля прошла по касательной. Пузо мне знатно расхуярило, но только мясо, всё нутро осталось целым… почти. А если бы ты сидел на соседнем — был бы не жилец. Думаешь, оно мне надо — всю жить винить себя за то, что не уберёг? Да хуй в колено.       Всё вышло слишком сумбурно. И рассказ, и сами события, до сих пор не оставившие в покое ни одного из принявших в них участие. Ни одна голова не могла воспринять хоть что-то из общего разговора, всё туманно, размыто, сказочно-небывало глупо, чего не могло бы произойти в «настоящем» никогда. Ларри не знал о своём состоянии в полной мере, многие куски прошлого и правда растеряв, теперь же уповая вспомнить хоть часть из утраченного. Айха до сих пор не была в курсе всего мрачняка, да и, по правде говоря, знать подробности особо не желала, пока не получила объяснения в добровольно-принудительной беседе. Салли — совершенно другой разговор. Говорить, в общем-то, даже не о чем. В синюшной голове сборная солянка из мыслей, и вряд ли в ближайшее время он без особых усилий усвоит ворох пиздеца. — Почему ты не выпрыгнул следом? — силясь с подкатывающим волнением, Мальвина задал главный для него вопрос. — Мы же могли… всё было бы лучше! — Не было бы. — тот поднял голову с чужих колен, глянул в голубые глаза, продолжив почти грубым, серьёзным тоном. — Сал, я даже так подверг тебя АХУЕТЬ какой опасности. Думаешь, тебе удалось выжить, потому что ты был молодцом и хорошо держался? Нет, нихуя. Потому что послушал меня и сделал как велено. За тобой некому было следовать. Если бы я откинулся после своего ебанутого манёвра — тебя догнали бы. Если бы сдох от руки Росса или его шестёрки — тебя догнали бы, нашли. И, уж поверь, то, что тебе пришлось бы вынести перед смертью — кошмар, который не забылся бы даже в Аду. — нагнал жути грозным тоном и вновь осуждал себя за манеру общения. — Ну и пусть… пусть догнали бы. Таким не особо напугаешь… хер с ним. — как будто Фишера ругают из-за игр с мячом на проезжей части. Отчего-то коротышка вдруг надулся, отвёл взгляд в сторону. Обиделся? Серьёзно? — Какой мой главный принцип? — темноволосый вновь обратил чужой взгляд на себя. — Спасай — потом спасайся. По-другому было нельзя. Только благодаря моей выходке сейчас жив и ты, и я, что удивительно. За что я, в свою очередь, благодарен ебанушке за моей спиной. — смешок. Тяжело было вещать что-то столь серьёзное, когда в бок тычутся чужие ноги в попытке защекотать. — Пфх-…ха-ха… — абсолютно серьёзный вид старшей и действия, противоположные суровому лицу. Продолжить бы драму, а уже и смысла нет. Мальвина глянул на девушку, яро пытающуюся спихнуть с дивана Джонсона. — Переста-а-ань… он меня раздавит! — теперь драма в другом — из-за упорных стараний Айхи огромная туша ненаглядного навалилась сверху, придавила беднягу к дивану. — Нихуя, неправда! — про себя добавляя, что не такой уж он и тяжёлый, чтобы раздавить бедняжку под собой. — Не поминай лихом! — буркнул у чужого уха и рывком развернулся, теперь уже лицом к старшей, щекоча и выпихивая ту с дивана в ответ. Борьба так борьба. И как только дошло до всеобщего хохота и широких улыбок во все тридцать два. Подумать только. Беззаботная, юношеская любовь и счастье вновь постоянные обитатели квартиры на четвёртом этаже? Вот он — пример, когда невозможное и впрямь возможно. Почти. «…Что ты будешь делать, а? Что дальше? Сколько ещё ты, блять, будешь вести себя, как идиот, шарахаться по улицам и озираться, нет ли хвоста, и выглядеть… вот так? Мне плохо…»