Давай закончим это вместе?

— Завязывай… хватит, перестань, Нэй. Прошу-умф-… — коротким рывком вернув возразившего паренька к основному занятию. Член упёрся в глотку, тут же сжавшуюся, чужие зубы едва сжали плоть. — Тц, а-айщ, блять… — символичная пощёчина, без боли. — Алекс, зайка… ты сосать разучился? — Я прошу-… Я прошу тебя! — слёзы новым потоком хлынули по щекам, глотку разрывает кашель. Сидящий у ног Лонга заменил пасть на ладонь, пытаясь прийти в себя и донести до непробиваемого свою истину. Припал лбом к его колену, потёрся мокрой щекой, всё ещё кашляя, умоляя выслушать. — Остановись… — Как я могу? Ты ведь хотел потрахаться… я не смею отказать тебе, солнышко. — отчуждённая, безумная лыба. Взгляд в никуда. Пустой, почти мёртвый. Когда-то розовласый, запрокинув голову, старался изъять с сего действа только приятные ощущения, отрекаясь от всего стороннего изо всех сил. — Ты же знаешь, что я прилетел сюда, м-мх… прилетел к тебе, просто потому что ТЫ попросил, верно? Да… да-а-а, ты знаешь. Малыш Алекс захотел меня видеть — вот он я, смотри, хоть ослепни, только заткни пасть. — полурыком завершая слова. — Я хотел… не просто трахнуться, Нэй, я… я хочу как лучше! Я хочу помочь тебе… останься здесь! Пожалуйста… так будет легче! — Я делаю то, что считаю нужным. Отъебись от меня со своими советами… — рука снова на чужом затылке, снова сгребая длинные волосы в кулак, направляет того, насаживает глубже, снова и снова, буквально затыкая рот. — со своей… м-мх, помощью… — вперемешку с утробным хрипом от удовольствия, вдалбливаясь глубже. — Со своим-м-гх-х…с-сука, да-а, блять! — ускорив темп до невозможного. — Отъебись!       По красному, опухшему лицу стекают слёзы, вместе с ними сперма. В глаза попало, больно, но терпимо. Убит, обессилен, раздавлен, и без того сбитое дыхание прерывается кашлем. Не успела тоска и холод охватить светлую душеньку, как Лонг тянется к ней с поцелуем, мешая слюни и собственное семя во рту страдальца, что отчаянно протягивал руку помощи тому, кто готов ей только дрочить. Повисшую в гостинной тишину нарушали только хлюпающие, чавкающие звуки. Пернатый отвлекал Алекса от актов непрошенной помощи и поддержки так долго и усердно, как ему позволяли навыки, пока не потянулся за «зипом» с сомнительным, белым содержимым. Высыпал немного на тыльную сторону ладони, занюхал в тот же момент, почти сразу вернув обе загребущие к чужим бёдрам, придвигая беднягу поближе к себе.       Непростительно. Выходка показалась чем-то из ряда вон, по самому сердцу. Больно до жути. Столько лет чистый и… ради чего? Ради чего всё? Неужто ему так хочется забыться, потеряться в происходящем, на утро сомневаясь, был ли вообще вчерашний день, или всё — сплошное ведение в бреду, очередной кошмар, не более. Трясущаяся в полном шоке ладонь занеслась над лицом любимой твари. Громкий шлепок от удара. Пощёчина бывшего волейболиста, ему в ответ — улыбка обезумевшего. Обиженный вложил в неё все силы, что были. Ухватил обеими ладонями чужое лицо, вжался в лонговский лоб своим, глядя в глаза, на то, как стремительно расширялись зрачки. Снова слёзы, снова всхлипы, снова не хватает воздуха и звенит в ушах от приливающей крови, нервы натягиваются по струнке, уже на пределе. — Пташка… моя Пташка… верни мне его, ублюдок! — одержимо глядя глаза в глаза, всё также настырно тычась в непробиваемый, тупой лобешник. — ВЕРНИСЬ КО МНЕ! — кулаки бьют в грудь, пока бёдра, противореча крикам, подмахивают в ускоряющийся такт, насаживая зад на член, снова и снова, с каждым разом жёстче, быстрее. Никакой пощады.       Лишь бы былые мгновения безмятежности не кончались. Одна мечта, всего одна, и та несбыточная. Ничего не тянуло к себе, как Птичка. Ничто не было таким захватывающим дух, таким завораживающим, как Он. Он — идеал, лучший из лучших, пример для подражания, единственный, способный дать всему реальному, всему, что окружает, смысл существования. Голова кругом. Зарылся лицом в чужую шею. В нос бьёт запах, который когда-то был роднее себя самого. Теперь, ощущая его, остаётся лишь безостановочно рыдать. Безостановочная боль, мука. Тело трясёт. От накрывшей истерики или удовольствия ли — неясно. Ладони сами тянутся к лицу, ложатся на щёки, пальцы нащупывают под собой влагу. Слёзы? Быть не может. Несокрушимый Нэйтон не умеет плакать. Не умеет чувствовать. Не умеет по общим соображениям, по общему мнению. Так сложился образ в глазах чужих, неведающих действительности.       Отношения, не способные дать ничего, кроме боли. Обоим. И с каждым разом больнее. От встреч, от поцелуев, от тёплого дыхания в макушку — сплошная боль, беспросветная, без единой надежды на искреннее, настоящее счастье. Привязались вновь, вновь тянут друг друга на дно. Айха виновата. Нельзя было позволять Алексу вернуться в его жизнь. Нельзя. Наплевала на важную установку друга, желая помочь, хотела как лучше, чтоб выкарабкался, чувствовал себя хорошо, вернулся к ним целым и невредимым, как раньше. Снова катался бы на работу до вечера, после рабочего дня убиваясь тренировками к очередному заезду с парнями. Всё было бы… было бы. Сейчас нет ничего.       Его ненаглядный успел проронить пару скупых и затих, остановился, сдержал себя в руках, повернув ебливое уныние не в ущерб себе. Для того, кто вряд ли сейчас вменяем, подобное было сродни богатырскому подвигу. Вместо страданий наслаждался чужими губами. Сминал своими, вгрызался зубами, всасывал целиком, с громким причмокиванием отпуская, через мгновение возвращаясь к этому вновь. Не жалея слюны, громко дыша, похрипывая из-за чужих рук, сомкнувшихся на шее в кольцо, что нещадно душили любимого, не прерывая ласк. Дышать нечем, попросту невозможно. Взгляд после при́хода теряется сильнее от недостатка воздуха и безмерного удовольствия. Глаза закатываются, внутренности в груди разрывает, ощущение, словно, кончив, и вовсе откинется нахуй, на этот раз окончательно и бесповоротно. Приятно, что Алекс помнит его главную слабость. Приятно, что не забыл, насколько Пташка ёбнутый. — Когда-нибудь ты, сука… не проснёшься! Я придушу тебя! Вскрю-умх-х… Нэй, боже, тормози, больно! М-мха-аст… останови-и… блять, блять, боже! — темп невыносимо быстрый, внутри всё горит, изводится, вынуждая стараться его уловить, двигаться также для большего удовольствия. Чужая хватка крепчает, сгребает в охапку, жмётся ближе, плотнее, дистанция сведена в ноль, оба совсем не сдерживаются. Лонг с дури вгрызается в шею, бороздит тонкую кожу следами, болезненно, без меры, ради удовольствия. Полное безумие, никаких ограничений. Так было всегда — отдаваться без остатка даже в самых конченных отношениях. Совершенно бездумно. Мозг отключён. Есть только животная похоть.       Затишье. Муки закончились, как накатил поток удовольствия. Очередная «доза» друг друга. Оба получили своё, даже больше желаемого в стократ. Шок, потерянность. Алекс перетянул ладони с чужих щёк на живот, к самому низу, продавливая пальцами, мыча от удовольствия, вместе с тем наслаждаясь состоянием Пташки. Тот сжимает его талию цепкой, мёртвой хваткой, запрокинув голову, всхлипывая, откашливаясь после удушья. — Верни себя прежнего… умоляю. — переползает с члена на живот, усаживаясь там поудобнее, заодно укладывая ненаглядного на диван. Тот ведь совершенно не соображает, конструктивного диалога с объёбанным не построишь. — Не верну, я… я-я… — задыхается, хрипит. В глазах плывёт, картинка двоится, всё мешается в одно сплошное бессмысленное месиво. — …потерял все, что делало меня собой. — щёки снова стремительно мокреют. Лонг прикрыл глаза, отвернул голову от сидящего на нём. К чёрту всё. Всё зря. Ладони Алекса уже привычно, в сотый раз, ложатся на щёки, тянут к себе. Страдалец выцеловывает каждую из них вплоть до единого миллиметра, затем к губам, впиваясь жадно, требовательно, с напором. Стало мокрее. Теперь вниз по подбородку стекают слюни, свои и чужие, противно тянутся от языка к языку тонкой прозрачной ниточкой, как только те позволяют себе отстраниться на мгновение.       В маленьком семейном гнёздышке всё пропитанно любовью и заботой. Как и должно быть. Примирение идёт полным ходом, принятие произошедшего на той же стадии. Парни стараются быть рядом друг с другом постоянно, с точностью до минут, задерживаться и вынуждать пассию тревожиться — удел лишь бездушных.

Салли: Думал, будет хуже. Страшно только сначала. Я ведь хочу быть с ним… и я буду. Я уже с ним. Он со мной. Всё хорошо… это точно. Да, всё замечательно. Сейчас так спокойно… никто не посмеет снова портить нам жизнь. Никто больше не разрушит нашу семью. Не позволю. Он сломался… я, блять, поверить не могу в это. Насколько же сука сильно нужно было постараться, чтобы он вот так… был так… чтобы… боже, в жопу. Просто в жопу. Я помогу… я соберу его обратно, сука! Не оставлю… не брошу… сдохнуть не боюсь, лишь бы ему помочь.

— Мне кажется уже поздно пытаться, Сал… может, нахуй всё это? И так нормально, в целом… — поздним вечером сидя за столом, при свете лампы, в попытках провести ровную линию повреждённой в стычке рукой. Получалось плохо, совершенно неровно, ещё и давалось ужасно тяжело. — В конце концов… хуй же его знает, чё я там повредил. Айха зашила, как могла, ей тогда не до того было… лишь бы выжил. — А ну цыц! — лёгкий безболезненный подзатыльник, дабы показать всё своё истинное недовольство и суровость. — Кончай ныть, сиська ежовья. Всё хорошо будет. Ты умница, справишься. Со временем починим тебя. — и тот, хохотнув, замолчал, вернувшись к своему делу с максимальным усердием. Главное, что Мальвина рядом. Стоит рядышком, жмётся к плечу тёплым боком, и ждёт, когда на этот вечер будут закончены все дела.       Милейшее зрелище невозможно оставить без внимания. Синевласый, наблюдая за кропотливой работой, заплетает длинные каштановые волосы в косу. Подготовка ко сну. Вода в стакане, на подоконнике у кровати, там же таблетки и маленький ночник, отгоняющий бабаек, пока все спят. Прохладная постель быстро нагревается от увалившихся на неё тушек, согревает обоих, и душу, и тело. Сон приходит уж больно быстро, не приходится мучаться полночи в попытках заснуть. Под лёгким успокоительным кошмары почти не тревожат. Если и снятся, то на утро вылетают из головы прежде, чем задумаешься, насколько было страшно. За несколько недель всё вернулось в норму, к привычной стабильности. Разве что баскетбольных тренировок теперь не видать, около года уж точно.       Непонятный треск, скрежет, будто кто-то рыщет или крадётся. Даже под таблетками под подобное спать было невозможно. Сквозь сон доносятся звуки, источник которых неизвестен. В лоб что-то уткнулось, прохладная конечность зажала рот. Шок. Тусклый свет ночника еле-еле прорисовывает собой чужой силуэт. Совершенно чужой, незнакомый, угрожающий, нависший сверху. Тело не слушается, Ларри спит крепче бедняги Фишера. Чужая лапища лезет под подушку и тут же выныривает. Человек ничего не искал, ничего не требовал. Отдал то, что велено. Отступил от чужой постели, зашагал обратно, скрываясь в тени комнаты. Пара минут — его как не бывало. Только салфетка, о существовании которой ещё не знает даже Фишер, теперь покоится не в кармане незнакомца, а под его синюшной головой, имея при том чётко поставленную цель — дать знать о чём-то важном.       Всё произошло слишком быстро, снова. Снова что-то стряслось. Суть совершенно неясна, само произошедшее — тоже. В голове пустота и непонимание. Безумно быстро и страшно. Казалось, как только неизвестный покинул квартиру, Мальвина скорее потерял сознание, нежели спокойно уснул. Из-за страха тело оцепенело, без возможности двигаться кареглазку не разбудить, спит крепко, никак не поможет, не спасёт. Могли убить. Тихо, аккуратно, совершенно бесследно.       Или цель не в этом? Верно… важно не убить, а донести что-то. Важное, но скрытое, вместе с тем как назло лежащее на поверхности. Случилось страшное или это…        «…прости, лишь необходимость. Seine kontakte…»