Давай закончим это вместе?

— М-м-м, давай, малыш… порычи. Да-а, сладкий, вот так… во-от та-ак… кайф. М-м… ахуенно. — глаза чуть не закатываются, губа закушена. Неимоверное удовольствие, услада для ушей. Ладони в смазке, одежда измазана невесть чем. Кареглазый безумно скучал по своему ненаглядному, всё мечтал прижаться к нему всем телом, вслушаться в утробный рык, вместе с ним упиваясь наслаждением и счастьем от долгожданной встречи. — Хороший мальчик. — ласковое похлопывание ладонью. — А-айщ, боже… ты блять ещё подрочи на него. — недовольное бурчание стоящей в дверях гаража Айхи. Пыхтит что-то, сложив руки на груди. Ей неугодно чужое проявление любви в сторону железных. — Пфх-ха-ха-ха, да ладно, чего ты? Пусть наслаждается. — прекрасное зрелище. Живой и здоровый, безмерно счастливый Джонсон, воркующий с железным дружком, что завещал ему Дэвис. Душа радуется. Кажется, коротышке и не нужно было ничего, кроме как наблюдать за металлистом, снующим по гаражу туда-сюда, то за новой гаечкой, то за прокладочкой потоньше, то ему обезжириватель подавай, то смазочку WD-40 и стержень от ручки для одной хитрой приспособы, которую научил делать Нэйтон в один из долгих вечеров за починкой мотоцикла. — Подрочить, говоришь? М-м, эт я с радостью. — показательно тянется к ширинке, как бы намереваясь расстегнуть. Старшая верезжит, закрывает глаза и отворачивается от нечестивца. — Ну а хули… выёбываешься тогда? — а сам, сквозь попытки говорить невозмутимо, уже захлёбывается от смеха. — Придурок. — в довольную джонсоновскую рожу летит чистое полотенце, которое он просил его минутой ранее. — Лады, развлекайся. У нас дела. — серьёзная, непоколебимая физиономия. Не довелось ему ещё понежничать с металлистом также, как тот со своим ненаглядным железным. Завидно, оттого и печально. Однако, выражать недовольство открыто совсем не входило в планы. Ни к чему. Любимый счастлив, занимается делом, что проложило в сердечко прямую дорогу. Ничего не требуется для большего душевного равновесия, кроме как наблюдать за работой Джонсона. Рисование это или сборка мотоцикла, игра на гитаре, пение или баскетбол — без разницы. Всё, чем занят он, вызывает восхищение.       В оконцове, перед уходом, старшая вновь смерила Каштанку злобным взглядом, и только после своей «миссии» по вселенскому осуждению непутёвого мальца наконец покинула гараж. В душе коротышки ничего кроме счастья. Патлатый здесь, рядом, занимается чем-то обычным, возвращается в строй, восстанавливается. Он не потерял себя, не потерял то, что дорого. Всё, что так любил, всё ещё окружает его, всегда есть время вернуться, реабилитироваться. Когда-нибудь всё будет хорошо. Куда лучше, чем сейчас. Лучше, чем было. Только горячее кофе с какао, плед, сериалы и милости. Большего и не нужно.       Каштанку с собой не берут, видите ли секрет. До сей поры никто так и не рассказал страдальцу о машине Пташки, которую таки умудрились реанимировать. Осталась пара финальных штрихов, маленькие доработки, тест-драйв и можно преподносить лонговскую малышку преемнику, восставшему из пепла. Вся компашка считала Ларри кем-то вроде божества. Фантастической зверушкой вроде Феникса. Совершивший невозможное самым необъяснимым путём, избавивший от уймы проблем в лице Росса. Чудотворец. Ни больше, ни меньше. На заднем бампере теперь выбито красноречивое «Aus der Asche auferstanden, verbrennt sein Opfer» . Окрылённые идеей возрождения из пепла, ребята сделали всё, что было в их силах, чтобы «воскресить» и машину. — Хорошая работа. Как думаете, сколько принт продержится? — оценочный взгляд. Минимализм устраивал более чем. — А есть ли что-то вроде прозрачной матовой, но с отливом в яркие, вроде неоновых? На солнце выглядело бы ебейше. — Можно сообразить, думаю. Шимерку с обычной матовой смешать и готово. Ну, в теории. Давай попробуем. — недавно снятый респиратор снова занимает своё место. Умелые руки механика вновь берутся за дело. Помощник тут как тут, засучив рукава, готов выполнять поручения. — Ща кароче смотри схему: я стравливаю с кэна остатки краски, потом пробиваю дырку сбоку, а ты быренько-быренько в неё трубку вставишь, ну и зальёшь краску новую. Только смешай сначала тщательно, чтоб потом не плевалось, иначе заруиним всё к хуям.       Почти весь день оба провели одинаково, в гаражах, на пару с техникой, но далеко друг от друга. К счастью, расстояние не тревожило. Оба отдались делу с головой, к чёрту тревожные мысли и паранойю. К вечеру дело синевласого было выполнено, он спешил домой. А в голове всё тот же трепет и неимоверная радость за результат собственных стараний, подогревающие ожидания джонсоновской реакции. Скорее бы выдался случай, скорее бы рассказать ему, скорее бы он увидел, насколько МАСШТАБНУЮ работу проделала вся компашка Лонга, чтобы восстановить машину из столь плачевного состояния.       Каштанка провозился в гараже до позднего вечера, возвращения Сала домой не застал. Нужно ведь было «реанимировать» мот. Нельзя сказать, что он совсем убит, но у всех свои тараканы. Сара помогала с обслуживанием, хоть и крайне редко, потому положение не настолько критично. Только металлистские приколы не угомонишь, не проверит сам — спать спокойно не сможет, повёрнутый ведь совсем. Коротышка по-быстрому умылся, намутил бутербродов с крепким чаем и ускакал в гараж к благоверному.

Салли: Так вот почему трубки не берёшь. Тю… даже когда спит ебучку кукурузит. Пфх… занятой весь… хах… в дела-ах. Ну вот зачем так изматываться было? Мот и за несколько дней подтянуть можно было. Да и неправда всё… ниче он не разъёбан. Я даже в кювет не слетел ни разу, всё хорошо было. Чем это я его разъёбывал… сказочник, блять. Напридумывал, жопа такая, чтобы в гараже поторчать, с этой хернёй возиться? Вот ведь жук, а… пидрила патлатая. Люблю ублюдыша… эх. Ща сдохну…

      Лицо, тату, револьвер — знакомые до жути, почти родные. Тёплый взгляд, улыбка до ушей, по щеке слеза, долгожданная встреча. Долгие объятия, заливистый смех, старые друзья вновь вместе, рядом, сидят бок о бок на обочине дороги и грезят о будущем. — Хэ-эй, дружок… это ж не кость тебе. — бездомный щенок туда-сюда снуёт за стволом в чужой руке, то и дело норовя вцепиться зубами, растерзать, уничтожить оружие. — Милый, да? — розовый улыбнулся шире. Безумнее. — Жесточайшая схватка во всём мире, бля-ха-х, боже. — Каштанка театрально хватается за сердце. — Ой, что же будет?! Кто же присвоит себе звание победителя?! — Я. — пёс всё тщетно пытается перегрызть металл. — Определённо. — усмешка. Прокрутил барабан, нажал на курок. Мозги, плоть и клочки шерсти. Во все стороны, как конфетти. И больше ни единого звука.       Мальвина приложил максимум усилий, чтобы не потревожить ненароком задремавшего на верстаке кареглазого. Тот подорвался сам, с тяжёлым дыханием, тут же спрыгнул на пол, что-то бормоча под нос, держась за сердце. Проверка на реальность происходящего. Лихорадочные дёрганые движения, глаза скользят по гаражу. Мот, Сал, всякая мелочь, какие-то трубки, тряпки. Ни вышибленных крупным калибром мозгов животного, ни самого деятеля чего-то столь ужасного. В глазах темнеет, тут же перед лицом обрывочно прорисовывается фишеровский силуэт. Тонкие руки ловят потерянного в реальности, тащат присесть на раскладной стул.

Ларри: Нихуя не понимаю. Ни в хуй ногой… где блять реальность. чё вообще происходит. Я где? Да нахуй эту информацию, кто я блять, что я? Чё за хуйня, боже… давай, соображай, ебучее серое вещество. Давай-давай… переваривай.

— Твою ж мать, Ларри! Ещё раз… ещё хоть один ебучий раз! Слышал меня? Хоть раз доведёшь себя до такого — заживо сожру. Понял? — ворчит, а сам заботится. Вытирает чужой лоб чистым влажным полотенцем, гладит по щеке, чтобы чувствовал нежность и любовь, и ощущения перебили ужас после кошмара. Лёгкий поцелуй в висок, затем в кончик уха, скулу, щёку. Взгляд глаза в глаза. Перед лицом что-то маячит. Пахнет вкусно, аппетитно. — Что это? — проморгался, глянул ещё разок. Горячие бутерброды. — Ыа-а! В пизду кошмары, дай! Дай сюда! — блюдце с перекусом отдаляется всё дальше. — Ну да-ай! — набросился, жадная хватка урвала самый пухлый, где больше всего сыра. — Пфиба…мммыавм… фвелесть… — за уши не оттянешь, уплетает как миленький. — Быстро же ты оклемался. — даже гордость берёт за джонсоновский самоконтроль. — Приятного аппетита. — пусть чай и подостыл уже, зато бутерброды в самый раз. — А-а-а, солнц-кх. ой блять. Солнце… спасибо. Сил не было туда-сюда бегать за съестным чем-нибудь. — весь день ещё и голодал. Бедолага. Еда отвлекала от мимолётно пережитого ужаса в дрёме. Приятно, что коротышка рядом. Тепло. Недолгая трапеза сменяется перекуром, ко всему прочему вместе с короткой прогулкой домой. — Чего залипаешь? — глянув в направлении чего-то, перетянувшего на себя внимание синевласого. — Да захотелось вот, знаешь… как раньше… — домик на дереве совсем рядом. — Лежать спиной к спине, курить, кашлять как идиот, потому что в затяг не умеешь совсем… пытаться понять, как быть дальше вообще… хах… — шаг, за ним ещё и ещё. Свежий снег приятно хрустит под обувью.       Не сдержался. Не смог пересилить себя. Вместо возвращения домой оба бредут к месту, хранящему тучу воспоминаний. Забрались кое-как, расселись кто куда, отчего-то ровно также, как когда-то давно. С последнего визита в нём совсем ничего не изменилось. Ничего, кроме них самих. Оба перестроили себя, переворошили вдоль и поперёк, перебрали. Адаптировались, привыкли. С тех пор много воды утекло. Так наслаждались настоящим, что забыли истоки. Отпустить дерьмо было тяжко. Трудоёмкий процесс, отнимающий уйму сил, времени и нервов, что уже, к счастью, был далеко позади. — Когда не понимал тебя… когда было сложнее всего… приходил сюда и думал. Много думал. Страшно было, непонятно. В голове не укладывалось, что вот так может быть вообще. Типа, аха-х… хочется переебать себе в прошлом чем-нибудь тяжёлым во время очередных воплей: «нет-нет, как же так, мы же оба парни»… — на губы Мальвины ложится чужой палец. Аккуратная просьба помолчать. Темноволосый целует недавно возмущавшегося на себя в уголок губ, опускает голову на плечо и прижимается поближе, чтобы согреться. — Пиздюками были. Не понимали многого. А сейчас… изменились сильно. — рваный вздох. — Ну и… даже как-то не очень жалею о переменах, если честно. — выдох. — Да, конечно… пиздеца всякого куча пережито, но, знаешь… — М-м? Чё замолчал-то? Я же слушаю. — лежат рядом, жмутся друг к другу. Лицом к лицу. Не как раньше. Нежно, осторожно, тепло. Ещё немного и в сон, оба в отключку, устали ведь. — Не сплю. Просто глаза прикрыл. — Я не жалею ни о чём, что пережил. Ни о чём, что пережили мы. Я, ты, наши отношения… ты со временем стал мыслить трезвее, а я… не, ну, я конечно тоже молодец-красавчик там, все дела… ха-хах. — шуточная пощёчина. — Чу дерёшься… — Ничу. В знак моей вселенской любви. — смешок. — Я со временем не мыслить трезвее стал… понял просто, насколько тупо загоняться и надумывать всякой херни в гордом одиночестве. Это, блять… полнейший идиотизм. Если бы. если бы оба были хоть чуточку умнее и без всех вот этих «как же так, мы не можем быть вместе»… — Эй… — снова этот пронзительный, серьёзный взгляд карих в голубые. И в одном этом взгляде уже ощущаешь суровый, окрепший нрав. Джонсон вырос. Как и его ненаглядная Принцесса. Не застряли развитием в своих пятнадцати. Шагнули дальше, в будущее. В лучшее. Вместе. — Не жалей ни о чём. Мы прошли это вместе. Как бы ни было хуёво… я рядом. Помнишь? — ладонь гладит нежную щёку, щекотит ресницы на прикрытом глазу. — Люблю тебя до опизденения. Сал… люблю. И любил. Вот как встретились… как впервые заговорили… уже тогда чувствовал от тебя, ебанись просто, космическое тепло… и хуй кому я тебя отдам. Не посмеют. Помнишь наш уговор? Я буду рядом. Каждое твоё завтра… я рядом. Я твой. И делай со мной что хочешь… хочешь — хоть спали заживо, а пока горю, сквозь крик буду петь наши песни.       Слово за словом, голоса в унисон. Сначала тихо, затем громче, увереннее, подхватывая друг друга. Неощутимое в пространстве чувство с течением времени обрело черты друг друга. Черты того, кого любишь столь болезненно, безумно и пламенно. — Пх…пф-фха-ха-ах, сука… я тут вспомнил… — совместное пение прервано. Надо же… посмел обломать романтичный момент. Отважился ведь ещё. Каштанка скуксился, надул губы и отвернулся на другой бок. — Тц… а я только вошёл во вкус… иди ты нахер. — на синеглазку металлист обижаться не мог. Помолчал немного и всё же спросил, интерес взял верх над наигранной обидой. — Чё ты там вспомнил…? — Некоторое время не вдуплял совсем, с какого хера реагирую на тебя… кхм, по-особенному. Чуть позже вообще дал тебе кличку… ну так, для себя, знаешь. — сдержанный смешок. Ладони юркнули на чужой торс, сразу под одежду. Только лишь согреться, без задних мыслей и пошлости, конечно же. — Пх-хах… кароче, звал тебя «автомат по выдаче стояка»… типа того. — Блять, ты-… — способность связно говорить отпала вместе с челюстью, пока, между тем, чужие ручонки разгуливали по горячему телу, в поисках местечка, где могли бы скоротать время и отогреться. — Ты серьёзно…? Боже, Сал, какого чёрта… — безумно лестно от откровений, но кличка — редкостный бред. В прочем… от этого даже смешнее. — Боюсь представить, в КАКИЕ моменты ты называл меня так… о боже. — Когда трогал… когда наблюдал… просто был рядом или чувствовал твой запах… дезодорант, духи, порошок стиральный… всё, что давало сильные ассоциации. Хватало самую малость, и через долю секунды в голове кромешный пиздец, живот тянет, и даже вздохнуть нормально не получается. — всё больше откровений. Прильнул поближе, руками обхватив сильнее, притягивая. Томный, сбитый вздох на ухо. — Примерно как сейчас… — Чёрт, Сал-…