Давай закончим это вместе?

       «Сознание… хрупкая вещь. Неловкое движение, лишний шажок — не выберешься из бездны, в которую рухнул. Как же… удивительно! Восхищает эта наигранная мощь человеческого разума. Какая же может быть мощь в том, что так легко ломается? Редчайшая глупость. Я… поражён! Как же… прекрасно! Аха-ха!»       Безумец, закрывший душу. Огородился от всех, спрятался. Решил жрать себя изнутри, в одиночку, кусок за куском, пока не подавится и не сдохнет по собственной тупости.       Эйфоретик отпускает. Веки тяжелеют под нахлынувшей апатией и усталостью. Лонг перебирает пальцами самокрутку в попытках принять важное решение: стоит ли останавливаться и поддаваться печали отходняка или же позволить себе немного бодрости? Разве считается запретным позволить себе почуствовать нирвану? Хотелось бодрости, эмоций. Две таблетки насухую проталкиваются по пищеводу. Косячок подкурен от зажигалки, тлеет, дымит. Грохот, чьи-то шаги, громкий голос, зовущий по имени. Совершенно не парит шум на фоне. До него нет дела, когда тяга за тягой, минута за минутой больной мозг наконец находит упокоения в очередном приходе. Смешок, за ним ещё. До чего же глупо. До чего же жалко… и смешно. Чужой голос и громкий шаг слышен всё отчётливее, чего уж, накрыло не по-детски. — Где ты, пидрила? Обмудок, я знаю, что ты здесь! — выбивая двери, кто-то прорывался вглубь огромного загородного коттеджа в поисках конкретной личности. Ему нужен был Лонг. Никто другой. Конечная цель неизвестна. Бывший Фламинго с трепетом вглядывался в дверь, откуда, казалось, с минуты на минуту покажется реальнейшая из галлюцинаций после дозы.       Размашистый, мощный удар ногой в дверь. Влетает в проём, гневным взглядом окидывает комнату, и, завидев пред собой цель трепетных поисков, рвётся к нему — упоротому в днище, невменяемому, сидящему у стены на полу старому другу. Чужой подбородок хватает джонсоновская ладонь, мощная пощёчина влетает с другой руки, выбив бычок самокрутки. В карих глазах полно злости, кипящая в крови ненависть мешалась со вселенских масштабов печалью, обидой. — Мерзость. — швырнул чужое лицо с максимальным презрением, столкнул Пташку с насиженного места, тяжёлым берцем вдавил грудную клетку в пол. — Ты был самым сильным из нас. Самым изворотливым. Находчивым. Крутым, весёлым чуваком. — давит сильнее, с явным желанием причинить боль. Хватает за ворот футболки, тянет нэйтоновское лицо выше. — А сейчас что? Что с тобой? В кого ты, блять, превратился? — А я ждал… — собеседник Джонсона совсем не соображает. Для его больного восприятия, Ларри — не больше, чем простая галлюцинация. Чрезмерно реальная, ощутимая, однако… галлюцинация. — Мне н-не хват… м-м…-лкий. — тот закашливается, кареглазый с трудом способен разобрать, что несёт старый друг. Чужие глаза закатываются, голова запрокидывается сама собой. В каштановую голову тут же бьёт паника.

Ларри: Блять… сука, мать твою! У Джерри было чета такое же… чё он юзал… чё он блять-а… меф, ёбаный рот. Меф, сука?! Пиздец… пиздец, да. Видимо да… бля-я-ять, ебать как сильно похоже. Ебаться в пассатижи, да пошёл ты нахуй. Я не дам тебе сдохнуть, уёбок. Не дам!

      Ни секунды, потраченной впустую. С нэйтоновской кровати Каштанка стянул одеяло, укрыл им пернатого друга, завернул так, чтобы тот лишний раз не шевелился, не создавал ему проблем и не делал себе хуже. Нельзя оставлять Пташку в одного. Быстрая перебежка на местную кухонку. Смочил полотенце под краном, загрёб с собой стакан питьевой и бегом обратно к погибающему от передоза, спасать бедолагу, по пути прихватив какой-то таз из ванной. Протёр влажным полотенцем губы, затем лоб, пальцами растёр мочки ушей. Всё ради возвращения пациента в наш мир. Нэйтон откликался на чужие вопросы, внимал чужому голосу и держался в сознании, старался не вырубаться изо всех сил. — Давай, сука… давай… — совсем тихо, чтобы не тревожить больную голову, не провоцировать новый отруб. Приговаривал под нос и поглаживал по плечу, пока того полоскало в таз. Дождаться естественной рвоты было безумно важно, в подобных случаях вызывать её нельзя, он мог захлебнуться. Лонг, жадно хватая лёгкими воздух, рухнул на спину, в очередной раз на грани потери сознания. Младший тормошит, не позволяет заснуть. Почему? Зачем спасает? — Дыши, ублюдок… — Я н-н… гхм-кхм-мхн-не… — бесконечный кашель, судорожные всхлипы, по щекам слёзы. Воздуха мало. Лёгкие сжимает спазм, кислород не поступает в мозг, сознание вновь угасает. Больно. Невыносимо больно. — Не могу-у-у! — взревел, секундно получив возможность вдохнуть, и снова с головой в конвульсии после приступа рвоты. С каждой секундой растерянность металлиста всё выше. Передозировка больше смахивает на эпилептический припадок, помощь пострадавшему должна быть оказана моментально. Губы сильнее синеют, глаза закатываются. Старший запрокинул голову, перестал биться в конвульсиях. Бездыханно, молча. Овощ. Кареглазый почувствовал слабость в чужой хватке. Сильнее сжал нэйтоновские пальцы в своей ладони, чуть подёргивая друга за руку в молчаливой мольбе вновь начать дышать. Безуспешно. — Нет… бред… какой-то, так ведь… ебано всё… не может же? — в чужих глазах никакой реакции, зрачки не отзываются на бьющий из окна свет, не следят за передвижениями Джонсона перед пернатым из стороны в сторону. В ответ на все попытки контакта абсолютное молчание.       Вдруг перетрясло. Отпустило. Больше никакой паники, никакой паранойи, только чёткий порядок действий, благодаря которому друг обязан остаться в живых. Обязан, а не должен. Нужно восстановить сердечный ритм и вернуть пернатому возможность дышать. Первым делом вытер остатки рвоты с чужих губ сухим краем полотенца. Затем, набрав в лёгкие воздуха и зажав Лонгу нос, взялся за искусственное дыхание. Сто дцадцать прожимов в области сердца двумя ладонями — снова искусственное. По два толчка каждую секунду, минута повторений, затем два долгих вдоха и лёгкие похлопывания по нэйтоновским щекам. Парень вновь в сознании. Шатком, подорванном, но сознании.       Не стоит говорить о том, насколько мерзко ощущалось это «спасение». Но впечатления после отвратного привкуса чужой рвоты на губах не имеют никакого права равняться с потерей друга. Зуб за зуб. Металлист ответно спас своего давнего спасителя. Яркие симптомы передозировки преследовали бедолагу больше двадцати часов, и всё то время, что потребовалось на возвращение в реальный мир в более-менее трезвом уме, кареглазый был под боком. Пытался шутить, веселить, травить анекдоты на нервяке, чтобы не поехать крышей наравне своего подопечного. — Айщ-щ-…м-м, сука! — блондин тряхнул только что зашибленной молотком рукой в попытке сбить боль, уцелевшей ладонью подманивая Фишера к себе на подмогу. Выкрик адресован Мальвине, торчащей в противоположной части огромной мастерской. — Ди-ка сюда! Хэлпани, я эту хуйню в соло не смогу подбить! — Да блять, подожди. Я занят! — в мастерской коротышка сегодня занимался не машинами или джонсоновским мотоциклом. Познав искусство тюнинга, в мозгу загорелось навязчивое желание добавить внешнему виду любимой электрогитары что-то такое особенное, чего не было бы ни у одной гитары на всём белом свете. Уникальное, единственное. Что-то своё. — И ничё я не ахуел, я слышу, чё ты там подпёздываешь! — Оу-у, бедный малыш. — Айха материализовалась за спиной блондина совершенно бесшумно. Нежно взяла чужую ладонь в свою, подула на больные пальцы и также невесомо выпустила их из своей хватки. — С чем тебе тут помочь-то надо? — Твою-… — дёрнулся не разберёшь от чего: то ли так сильно засмущали его действия старшей, то ли внезапное её появление. Бедняга оробел, совсем умолк, каким-то виновато-пристыженным взглядом окидывая девушку напротив, вместе с тем поджимая к себе ноющую руку. — Ты вообще… как? Кхм-кхм… когда, точнее, пришла? — нашёл в себе смелость наконец заговорить с ехидно хихикающей особой. — Да какая уже разница? Важно не когда, а с какой целью. — снова смешок и полный интереса к мужскому смущению взгляд. — Так, может… поделишься заданием? А то все чем-то заняты, а я тут как неприкаянная. Даже Честер вон, во дворе носится, мутит что-то. Давай, заебёшь. Подбивай. Я держу. — и без ломанных застенчивых объяснений сообразила, чем Банни занимался до её прихода. Хотелось потешить собственное эго. Всего лишь мелочь.       Начало следующего дня. Лонг вместе с Каштанкой на полу комнаты. Где-то в воздухе всё ещё благоухает благородным ароматом раскуренного косяка. Неимоверно болит голова, сводит конечности, перед глазами всё также стабильно плывёт картинка. Не сказать, что младший провёл самую успешную операцию по спасению, но… жизнь сохранил. И на том спасибо. Пташка требовал с Джонсона смотаться в город, привезти ему пару препаратов, чтобы оклематься было легче, но тот всё ни в какую, отпирался со своим чётким, настойчивым «нет», угрожающе глядя на старшего после каждой мольбы о помощи. — Не думаешь, что это типа… дикий сюр? — подопечный стабильно в сознании, способен самостоятельно сидеть и понемногу потягивать воду. Металлист сидит бок о бок с Лонгом, глядя в пол. К такому его жизнь не готовила. Вернее… к участию на стороне спасателя. — Jetzt stell dir vor… wie schwer es mit dir war… — почти связная речь, весьма осознанная. Лонг держался свободной рукой за голову, другой держал стакан. Дышал тяжело, зато сам. Соображал мутно, зато соображал в принципе. В сознании держался самостоятельно, без поддержки друга. — Понимаешь меня теперь…? — Блять… не понимаю. Хуй проссышь, чё ты щас высрал. Давай нормально. — не совсем тактичная просьба повторить на понятном ему языке. Металлист недовольно смерил взглядом злобно фыркнувшего пернатого друга. — Я сказал… вот щас представь, как с тобой тяжело было. — мимолётная злость имелась из-за нагрузки, испытываемой при разговоре. Говорить хотелось, без этого никуда, тем более с тем, кого не видел добрых несколько лет. Только вот тяжело физически, одышка, запинки. Сложно выдержать вот так сразу, едва ли после передозировки. — Ну вот так бы сразу и сказал, в самом деле, ну. — цокнул и отвернулся. — Да я так и сказал, блять! — замахнулся было на младшего, но побитое наркотой и недавним происшествием тело ударить паренька не дало — руку, что занеслась дать ему леща, свело судорогой, пришлось прижать к себе и пережидать приступ. — Ой… да иди ты… нахуй. — Не понимаю. И никогда не пойму. — усмехнулся чужим попыткам, но ответил таки на вопрос. — То, что я творил — это блять вообще отдельная тема. Какого хуя это делаешь ты… мне совершенно неясно. Я не пойму, правда. Даже если ты разжуёшь мне, когда будешь способен. Даже если в мельчайших подробностях. Я не пойму. Не пытайся. — поднялся, ушёл к окну. Приоткрыл форточку, подкурил, задумчиво пялясь в горизонт. Ничуть не враньё, и правда не поймёт, как ни изворачивайся в объяснениях. — Так до пизды, если честно… поймёшь ты меня… не поймёшь… — тяжкий вздох. Распластался на полу, корчась от пустякового приступа судорог по всему телу. Подобные явления со временем вошли в рутину. Их перебороть несложно. — М-мгх. похуй.       Улыбка до ушей, внезапный прилив усталости. Хотелось спать. Долгим, непробудным сном. Чтобы никто не смел потревожить. Чтобы никого не было рядом. Ни единой души. Старший свернулся калачиком на полу, где-то вблизи кровати. Слишком тяжко забираться наверх, проще остаться здесь. В конце концов, постель там, где ты спокойно заснёшь. По телу дрожь. Ломка даже после передоза — уж больно люто. Куда ещё больше? — Привези замену… раньше тебя… держал на ней… слышишь? Эй… — тело сводит, неистово трясёт. Челюсть порой уводит в сторону, зубы со скрипом стучат друг об друга. Ногти впиваются в бледную кожу на запястьях, совершенно неконтролируемо раздирая в кровь. Больно. Вот, почему он бросил. Ощущения после прихода сродни жизни после смерти — всё слишком пусто, бессмысленно. Своё ты уже отжил, так зачем продолжать? — Бля-я-якх-кх… сука, Ларри! Пожалуйста! — метр за метром, расстояние между Каштанкой и ползущим по полу всё сокращалось. Старший припал к чужим ногам, обвил их руками, вымаливая уже хоть что-нибудь, лишь бы отпустило. — Не могу даже представить, что именно толкнуло тебя к… вот этому. — тот самый тон, что наделит любые слова долей отвращения к собеседнику. — Раньше… раньше ты был лучше. — в горле ком. Обида, злось, печаль — всё по-старому. Металлист обижен на того, кто был самой сильной фигурой в его глазах. Злился, потому что тот сдался. Печаль пробрала до костного мозга, вот, до какой степени удручал нэйтоновский жалкий видок. — Росс виноват, хочешь сказать? Или ещё кто? Пхф. Когда-то ты затирал о том, что каждый в ответе только за себя. — младший вновь сел напротив старого друга. Усмехнулся тому в лицо, подтянул к себе, усадив в нормальном положении. — Я не был… не был! — пора высказаться. Слова рвались наружу через боль, через судороги, через кашель — эмоциям плевать, как чувствует себя оболочка, вынашивающая их. — Не был, блять, лучше! Никогда! Вы все, сука, так любите видеть только светлое… скажи мне… где ты был, когда был нужен?! Где ты, сука, был?! — снова взревел, надрывая лёгкие, взахлёб упиваясь вдруг вспыхнувшей злостью. Кинулся на кареглазого, схватил за ворот, шибанул затылком в пол, наваливаясь сверху, гневно глядя в глаза. — А?! Я лежал на ёбаной земле… до ёбаного утра… я ведь звонил тогда! А-а-а, сука… сколько раз… сколько же раз звонил, мать твою! Я ебучих полгода стирал следы своего существования и пытался шевелиться без боли! И ты ещё, недоносок, хочешь сказать, что я от хорошей жизни вот это вот всё нахуевертил?! Да пошёл ты нахуй!       Кареглазый не препирался, не дёргался. Лишь смиренно выслушивал душевные терзания друга. Ему на пользу. Только вот понятно, из-за чего сорвался. Абстиненция людям не друг, делает только хуже, больнее. Лонг изливал душу о давних событиях и чувствах. Не сделал бы этого раньше. Не выговорился бы, не ломай его так. — Я не пытался… пфх-ха-ха… блять, бред ёбаный. — вдруг обмяк. Расслабился, свалился рядом с Джонсоном. На лице дикая улыбка пострашнее хищного оскала. Придурошный смех, которому нет контроля. — Я не был хорошим. Никогда. Слышишь? И не пытался таким казаться. Это ВЫ. Вы ВСЕ видели меня таким. Или хотели видеть. Хуй проссышь, чего вы навыдумывали себе. Но я… о-о-о… да-а. Я — то ещё дерьмо. — на глазах слёзы, но по щекам не бегут. Не плачет, болят глаза. Неимоверно. Адское жжение. — Впервые в жизни услышал от тебя что-то адекватное. — сарказм. Чистейшей воды сарказм. Подъёб ради подъёба, лишь бы лишний раз упрекнуть за недавние проступки. — А я впервые в жизни сожалею, что спас тебя в тот день. — несколько скупых слезинок жалко скатилось по щекам. В груди жмёт, ужасно больно, эмоции душат здравомыслие. — Знал бы, что засобираюсь откинуться по накурке… хуй бы вернулся. — договорил шёпотом, явно с нежеланием продолжать диалог. Еле-еле поднялся, сначала усевшись, затем на ноги. Поковылял куда-то по своим делам молча. Смурной весь, загруженный. Жалеет о сказанном, о содеянном не меньше.       Эти слова — начало нового конфликта. Назад не отступить, но продолжать нельзя. Прямо сейчас — точно нет. Глупо. Ровно также, как закинуть Лонгу колёса под язык, с последствиями таких же масштабов. Лучшее решение — умолчать. Стерпеть, проглотить сказанное старшим. Помочь тому, кто нуждается. Уж потом выяснять всё под корень. — Я ведь говорил тебе никуда не рыпаться, помнишь? — сказано из-за чужой спины, до ужаса злобно. Металлист определённо точно что-то придумал. Толкнул вдруг старшего на кровать, швырнул покрывало в лицо, чуть запутал, чтобы выиграть время. Бегом к окну — закрыл поплотнее и вырвал ручку под корень, без возможности вставить обратно. Тут же рывком уже у входной двери, мгновение ока — щелчок. Нерасторопная птичка только-только изловчилась вывернуться из «сетей», как обнаружила себя взаперти.

Ларри: О-о, да, сука. Я отчётливо помню, какими способами ты выхаживал меня, ублюдок. Настало время прочувствовать всё это дерьмо на себе.