Давай закончим это вместе?

— Получается… Она и с тобой на связь не выходит? — впервые Банни озадачен чем-то столь серьёзно. — Получается. Да ладно тебе. Оставь её. — сонный голос под вечер устало проседал. Кареглазый покашлял, прочистив горло, и вновь поднёс телефон к уху. — Айха осталась здесь не из-за нас. У неё свои дела, о которых нам знать не положено. Да и нахуй не упало, если честно. Своих хватает. — ленивый зевок. — Я не могу. Мне неспокойно. Бесоёбит кошмарно всё внутри. Как будто с ней случилось чего-то… или просто нехорошо… может, ей сейчас помощь нужна? А я тут сижу-… — поток мрачных предположений прерван грозным джонсоновским тоном. — Угомонись, говорю. Я скину тебе её адрес, если хочешь. Съезди, проверь. — металлист выдержал паузу. — А, только будь готов… она тебе ствол прям между бровей приставит, как только у двери вздохнёшь. В лучшем случае. В худшем — сначала колено прострелит, потом уже спросит, кто там. — усмешка. — Да пошёл ты. — блондин бросил трубку. Нет времени до глупых шуток.       Старшая сама себе на уме. Игнорирует звонки, смс и все оставшиеся из возможных способов выйти на связь. Нужно выделить время и посвятить его самой себе. Только себе любимой и никому больше. Сольные ночные игры наперегонки со случайными водителями, а днём долгий сон, пока не сядет солнце. И так по кругу. Никого лишнего, кроме собственных мыслей, любимого мотоцикла и одиночества. На большой скорости мысли улетучиваются, оставляя за собой унылую пустоту. Айха остановилась на обочине где-то далеко за линией города, от долгой езды ужасно болела спина, давно пора размяться. До нужного места ехать совсем немного, после недолгого отдыха вновь вперёд, быстрее к старой подруге на чай.       Дни бегут один за другим, им нет счёта, всё сплетается в одно сплошное месиво. Блондин не находит себе места, изо дня в день неизменно наведывается к старшей вот уже который раз, совсем не ведая, насколько же беззаботной жизнью та живёт последнее время. По крайней мере… это время казалось «беззаботным» всем вокруг. По вечерам подруги разговаривают о жизни, о прошлом и настоящем, о планах на ближайшее будущее. Днём проводят время куда активнее: прогулки, кафе, кино и даже театр. За сим отпуском Айхи прошло четверо суток, пора возвращаться к делам, ради которых она до сих пор прозябает в дешёвой съёмной квартирке в одном из районов Нокфелла. К делам, что входят в прямые обязанности металлиста и о которых он совсем не в курсе. — Хэ-эй… не унывай ты так. Я ещё заеду. И пропадать больше не буду. Обещаю. — та протянула чужой телефон обратно, записав в нём свой номер. — Пиши, когда пожелаешь нужным, дорогая. — и, поцеловав подругу в макушку, откланялась. Пора домой, дела не ждут.       Вверх по ступенькам, на свой этаж. В сырую, холодную постель и гордое одиночество, наедине с собственными страхами и проклятыми мыслями, что нагоняют уныние каждый вечер и мучают до самого утра. Тяжело возвращаться туда, где не нужен. Туда, где никто не ждёт. Это что за…? У двери кто-то сидит. В экипировке, с отличительной нашивкой «B.» на плече. Весь мокрый, чёрт возьми, промокший до нитки, до той степени, что оставил лужу под собой. На улице дождь, неудивительно, брюнетка промокла не меньше него. — О господи… боже… Банни? Бог мой, котёночек, вставай! — невозможно поверить, что, отчаявшись, паренёк так яро окунулся в собственные мысли, что совсем не обращал ни на что внимание. Бедолага никак не мог дождаться ненаглядной и решил пожертвовать собой, в последний раз попытать счастье и таки остался у дверей. Не зря. — Давай-давай, телёнок, подъём!       Очнулся тут же, моментально. Вскочил на обе ноги, зверской хваткой вцепившись в старшую, прижав к себе так сильно, насколько позволяли затекшие в неудобной позе руки, остановив себя всего за мгновение до только во имя ещё целых рёбер. Не отпустит. Больше никогда не отпустит. Ничего не сделал. Ни плохого, ни хорошего. Совсем ничего. Не успел и шагу к ней ступить, как уже потерял. И как можно отпустить? Взять и отпустить? Ни за что. Не отпустит даже под дулом крупнокалиберного.       Волнение и трепет окатили тело с ног до головы, волной захлестнуло всё нутро, сжалось, скололо, тяжело дышать, держаться на прямых ногах невозможно, загребущие ручищи так и стремятся поднять брюнетку и утащить в неведение. Старшая, стоя на носках, тянулась к чужому лбу, по которому всё ещё, лишь изредка, стекали последние дождевые капли. На мгновение забыла о своих тревогах и вот так легко попалась, поймана в самую дешёвую ловушку. Твою мать… Банни, нет… — Скажи мне, где ты была? — вжимаясь крепче, до уровня невозможного, пригвоздив до сей поры ошарашенную внезапным порывом к стене. — Я-я… я лезу не в своё дело, я знаю… ничего не рассказывай… просто… где ты была? — Тише, тише… отпусти меня, пожалуйста. Дышать тяжело. — кашлянув показательно, дав понять о своём дискомфорте. Хотя, признаться, тот дискомфорт, засевший холодом в груди, доставляла лишь пропитавшая одежду влага, только и всего. — Пойдём домой, ладно? Расскажешь, что стряслось… — поведение очевидно должно быть чем-то оправдано. Что-то случилось, это точно.       Молчаливый, угрюмый вздох. Парниша ослабил хватку и позволил брюнетке отворить дверь квартиры. Та скользнула внутрь, мысленно борясь с желанием захлопнуть её перед носом Банни, всё ещё страшась его привязанности как огня; сдержалась, одолела собственный страх и позволила ему войти следом. Юркнула в спальню, из шкафа выудила полотенце и одежду, что могла бы по размеру подойти несмышлёнышу, робко мявшемуся где-то в прихожей, не решаясь шагнуть вглубь квартирки. Между делом переоделась и сама, оставалось только согреться. — Чего ты мнёшься там? Иди сюда, переоденешься хоть, дурная голова… — женская ладонь со всей заботой поманила жестом того за собой, прямиком в гостиную, вдоль по коридору. Девушка присела на диван, сложила одежду на кресле напротив, тут же зажав сигарету в губах. — Рассказывай, Пшеничка. Чего случилось у тебя? — Где ты была? — твердит одно и то же из раза в раз, щенячий взгляд цепляет за душу, ни шанса на сопротивление. — Айха… я-я… — голос дрожит, как и всё тело. Мнётся, стоя у кресла, старается подобрать слова. — Предположим, я была в отпуске. — пусть попытки совладать с собственными мыслями будут названы так. — А что? — совсем невозмутимо взяв в руки мобильный. Чуть ли не сотни пропущенных бесчисленным шквалом обрушились на бедный кусок пластика и микросхем. Не стоило игнорировать общество так долго. В голову ни за что не пришло бы ни единой мысли, что кто-то способен на подобные «зверства». — Уф-ф… наспамили. — Ты злишься на меня? — голос стал серьёзнее, тон выровнялся до привычной невозмутимости, но тело всё ещё дрожит и дело не в волнении, не в страхе перед той правдой, что парниша боялся услышать из чужих уст. Всё куда проще: дождь, сырая одежда, холодный подъезд и сквозняк. — Я знаю, я накосячил, но пожалуйста… — О-ох, ну господи… мне что, насильно тебя раздевать?       Недовольно бурча под нос, та поднялась и шагнула к блондинке. Его нервозность, что мешалась с трезвыми мыслями и начальными проявлениями простуды, выводила из себя. Хотелось закрыть ему рот. Навсегда. Разучить думать, разучить говорить. Заставить его, наконец, просто покинуть скромное гнёздышко и не тревожить в нём шаткий, до конца не устоявшийся покой, достичь которого немыслимо тяжело. — Ты не косячил. Я не злюсь. Ты не делал ничего плохого, Пшеничка. — ладонь легла на щёку. Огладила скулу, скользнула по шее вниз, к плечу, поглаживая. Взгляд тёмно-карих в янтарные, почти рыжие, бесподобные глаза. Ох, эти янтарные глазки… они не давали покоя. В душе ни капли былой невозмутимости после взгляда в них. Хватило секунды, чтобы все труды «отпуска» пошли коту под хвост. — Переоденься уже, я тебя прошу… мы в детсаду блять каком-то… цирк. -та отстранилась. Пальцы скользнули на переносицу, раздражённо потирая меж бровей. Айха отступила, кивая пареньку на длинную футболку и трико, что вытащила специально для него. — Переодевайся. Сейчас вернусь.       Блондин поддался. Охладил пыл тщетных попыток добиться взаимности. Пора повзрослеть, да? Будет исполнено. Девушка вернулась с кухни совсем скоро, тот едва успел натянуть штаны, закончив с играми в переодевание. В сухой одежде и правда лучше. Мысли не занимают лишние тревоги о том, как перестать дрожать. Старшая стоит в проходе, держа в обеих руках по стакану с джином. Она передала их блондину, ускакав куда-то вновь, на этот раз за тёплым махровым пледом, и в мимолётное мгновение вернулась назад, настойчиво усаживая того хваткой за плечо прямиком на диван. Губы дрожат. Волнение, вместе с усталостью и холодом, проникает в грудь мерзотным смолянистым осадком. Не выходит сказать ни слова. Молча смотрит в пол, подобно нашкодившему коту. Молчит и ищет хоть одно слово, за которое сам себя бы не пристыдил. Не выпил ни капли, не выкурил ни сигареты. Упивается лишь мыслями, с головой погрузившись в тревогу. Старшая наблюдает за чужими терзаниями, вместе с тем пытаясь понять, что чувствует она сама. Безобидный и до жути милый, коим не был ни для кого в своём окружении, сидит в одежде, что едва не впритык, хотя была на три размера больше своей хозяйки. До жути светлый и добрый, весь на самом деле солнечный, пшеничный колосок в поле. Из-за него невольно хотелось смеяться; улыбка сама решала, когда следует выползти, вытянувшись до ушей. Недоверие обретённому солнечному лучику росло в той же пропорции, что и счастье быть рядом с ним. Нет желания доверять ни одному, ни другому. Проще уйти от всего. Сбежать подальше от чувств и тревоги. Сбежать… быть свободным.

Банни: Ну что-то же я точно делаю не так… это ведь моя вина, да? Нельзя было переступать черту… надо завязывать. Не хочу больше этого… вот этого. Какое-то унижалово выходит. Слишком жалко и по-детски. Ничего не выйдет… не выйдет, да? Да. Определённо точно. Зря я сунулся вообще… смешно даже. Блять, какой же стыд. Кошмар… кошмар! Да ёбаный свет… ну почему?!

— Я не знаю, что здесь делаю-… — выдал внезапно, почти криком. Та буркнула что-то в ответ совсем тихо, мол, будь спокойнее, но златовласый прервал её на полуслове. — Не перебивай меня сейчас, умоляю. — короткий рваный вздох. — Я тебя искал. Последнюю неделю… или сколько там прошло, похуй. Сначала звонил, думал, хоть так поговорить. Уже потом приезжал сюда, Ларри адрес дал. Каждый день. Приезжал, потому что ждал. Хотел узнать, почему избегаешь, но ты меня блять и здесь переиграла. А щас типа… как последний еблан сижу и думаю: «а может я зря здесь? а зачем я приехал? зачем приезжал вообще? зачем звонил?». — Пшеничка-… — девушку вновь перебил блондин, грозно зыркнув, будто собирается перегрызть ей глотку прямо в ту же секунду, если скажет ещё хоть слово. Смотрит в глаза, теряясь. — Случилось… да, со мной случилось! Я просто хотел быть рядом, мать его… а ещё хотел, чтобы ТЫ была рядом. Чтобы-… — прервался. От взыгравшихся из-за спектакля нервов руки пустились в активные жесты. В крови бушует волнение. — Я знаю, что тебе вот это всё до пизды… понимаю, почему ты внезапно пропала после посиделок у Ларри. Но я должен был сказать, что-… хотя бы извиниться. Я не хотел делать ничего плохого… я не хотел! Не хотел давить на твои триггеры, вообще ничего этого не хотел! И привязываться к тебе тоже… я ничего не делал намеренно! — Я даже н-… — но тот всё равно на своём, совсем не слушает старшую, и слова вставить не даёт. Говорит одним сплошным потоком, взял и решился наконец вывалить все накопившиеся чувства, разом, как на духу, чтобы не возвращаться к этому больше никогда. Отвернулся, потянувшись за стаканом. Опрокинул содержимое залпом и повернулся обратно, уже не глядя в чужие глаза, а куда-то ниже, дабы избежать контакта и лишней неловкости. — Вообще нихуя не понимаю что несу, в голове каша какая-то, прости за это, я правда не хотел вот так изначально всё вываливать, просто-… Правда, просто быть рядом, больше ничего… — закрыл лицо обеими руками в попытках побороть желание провалиться под землю от вселенских объёмов стыда. Рот никак не закроется, слова сами друг за другом тянутся, это никак не поддаётся контролю. Голос дрожал до той степени, что говорить в полную силу уже не выходило. Только шёпот. — Ларри сказал, что ты здесь никому не рада. Ствол мне ко лбу приставишь, мол… и нахер пошлёшь… лучше бы приставила, правда, лучше бы приставила, Айха… — на щёку легла нежная ладонь. Ощущение совсем не похожее на прошлые прикосновения. Оно манит, влечёт за собой.       Дальше слушать невыносимо. Сама того не понимая, поддавшись порыву, старшая тянула блондина на себя. Ладонь всё ещё на лице, другая своевольно юркнула к плечу, укладываясь, сжимая. Казалось, горячее дыхание обожгло губы. Мгновение, которого не ожидала даже его виновница. Помолчи… Отстранилась на секунду, выпалив шепотом, и вновь впилась в чужие губы, не дав ни единой возможности сопротивляться. Дыхание перехватило, до невозможного жарко, в груди жжёт, словно нутро прогрелось до тысячи по цельсию. — Айха… — пересилив нежелание отстраняться, отвел голову чуть в сторону, глядя на старшую. По щекам из приоткрытых глаз льются слёзы, губы дрожат, в руках, что цеплялись за крепкое тело, неконтролируемая дрожь. — Молчи… умоляю, просто молчи. — всему виной страх. Под рёбрами ныло от всего, что прокручивал как пластинку больной мозг. Страх перед собственными чувствами, страх перед чужими. Всякая симпатия, любовь, привязанность — к чёрту. Она ранит, рвёт душу в клочья и разбрасывает на ветру, когда всё заканчивается. Нет сил из раза в раз переживать очередной «конец».       Ни единого слова на ум не приходило, молчать было нетрудно. Дрожь стала сильнее. Старшая не отважилась вновь припасть к чужим губам. Уткнулась лишь в плечо, обвив руками тело, чтобы покрепче прижать паренька к себе. Банни не выпускал ту из объятий. Отпустить равняется потере. Опыт травматичных отношений сказался на обоих, в головах неразбериха, недобрые мысли, куча страхов. Несколько поцелуев в макушку. Блондин лишь пытался привести ненаглядную в чувства, вернуть в реальность, пока её собственные тревоги не поглотили остатки разума. Ладонью гладил по голове, нежно и осторожно, выжидая, когда всхлипы станут хоть немного тише. Я не знаю, что делать… — Я разобью тебе сердце, Пшеничка. — набралась смелости поднять голову и вновь взглянуть в янтарные глазки, что в поисках ответов до сей поры глядели в пустоту. — Не выйдет ничего. — слёзы всё не кончались. Глаза на мокром месте, но та отчаянно пытается вернуть себе былые силу и независимость. Аккуратно попятилась назад, вылезая из объятий. Довольно. Пора возвращаться в строй. — Найди себе кого-нибудь получше. Договорились? — с нервным смешком, как раньше по-дружески, шлёпнула паренька по плечу, когда вставала с дивана. — Разбей. Хоть заживо меня сожри. — перехватил руку, дернув на себя. Та снова невыносимо близко к блондину, снова в его крепкой звериной хватке. — Делай, что хочешь. Мне не нужен «кто-то получше». — обнимал за ноги, зарывшись лицом в чужой живот. Несильно, но чтобы удержать. — Пшеничка… — очередной всхлип. Пятерня зарылась в светлые волосы.

Бабки на стол. Двойной прайс. Нет бабла — нет профита от меня. Geh spazieren, du Bastard.