a baker's mile in your shoes

Пока это самый запутанный, ужасающий и интересный день в жизни Бретта Махони. А это кое о чем да говорит, потому что совсем недавно у него на глазах половину его коллег — его друзей — вывели из участка в наручниках. (Не то чтобы… послушайте, у Бретта наготове значительная доля скептицизма и настороженности, когда дело доходит до коллег по службе, но этих людей он знал много лет и никогда не видел, чтобы они злоупотребляли властью, и, может быть, теперь он иногда лежит по ночам без сна, гадая, сколько всего он никогда не видел.) Он рад, что Фогги и Мёрдок появились именно сейчас, а не, например, двадцать минут назад. Он проснулся два часа назад под чьи-то крики непонятно где (как выяснилось, через улицу): «Даже не знаю, Роза, а сколько, ты думаешь, здоровые разум и тело СТОЯТ?» — и с тех пор все стало только хуже. («Они не стоят сорок долбаных баксов за девять долбаных унций гребаного капустного порошка, Софи!») Он почти уверен, что ввязался в драку с диваном (и проиграл). Ушло минут пять на то, чтобы осознать, что он не видит, и тогда он открыл рот, чтобы… точно не чтобы закричать, это почти никогда не бывает хорошей идеей в неизвестных обстоятельствах, но в какой-то момент он попытался заговорить, и… Что ж. В наши дни правда более странная, чем вымысел, и он не может спорить с фактами. Это определенно был голос Мэттью Мёрдока, что также объясняло, почему он не может видеть. Цепляясь за эту короткую, но утешительно надежную логическую цепочку, он выбрался из кровати и (очень медленно) вышел из комнаты… возможно, в гостиную, в целости и сохранности. К тому времени, когда он нашел — в этом он достаточно уверен — что-то вроде столешницы, он был убежден в трех вещах: у Мёрдока есть гребанные суперспособности (и они ужасны: пол у него под ногами настолько грубый, что он готов заплакать, а еще он слышит и чувствует на вкус напиток, который кто-то, должно быть, налил… где-то в этом здании прямо перед тем, как он врезался в диван), Мёрдока недавно избили, и кто-то по имени Роза ненавидит долбанный капустный порошок. (В этом Бретт согласен с Розой. Сорок баксов за капустный порошок звучит примерно как… блин, сорок баксов за то, чтобы тебя избили). — Может быть, — говорит Мёрдок голосом Бретта, и Бретт изо всех сил пытается быстро смириться с еще одной странностью, — прежде чем мы сделаем что-либо еще, ты расскажешь мне, как взять тебе больничный. Бретт качает головой: — Сделал это прошлой ночью, прямо перед тем как потерял сознание. Думал, что у меня… пищевое отравление или что-то в этом духе. — Я тоже, — говорит Мёрдок мрачно, и — серьезно? Это все из-за еды? Вот дерьмо. Он больше никогда не отклонится от своих любимых ресторанчиков и домашней еды. К черту расширение горизонтов! Подождите-ка. Подождите-ка. — Если… если это из-за еды. Что, если это происходит повсюду? Ты ел что-то из этой новой пекарни? Тишина, а потом Мёрдок… смеется, этим отвратительным недо-смехом, как раньше, и говорит: — Я только что кивнул. Бретт ухмыляется: — Как у тебя со зрением? — Это… странно. Я бы предпочел не, эм… покупать там булочку. О. — Вот и я тоже. — Бретт откидывает голову назад и хмурится, когда что-то напрягается в шее. — Готов поспорить, это происходит повсюду, очередь снаружи выстроилась, когда я уходил. — Секундочку, — говорит Фогги. — Просто… подождите, мы правда… наша главная гипотеза — это булочки? — Нужна же нам хоть какая-то, — срывается Бретт, делает глубокий вздох, а затем вздрагивает. Боль пронзает его ребра и рану в правом боку, врезается в него, как удар о кирпичную стену. — Мёрдок! Серьезно, мне нужен ответ: кто сделал это с тобой? Надолго воцаряется тишина. — Эм, — начинает Мёрдок, и… это, что?.. Бретт очень даже уверен, что его сердцебиение ускоряется, почему оно… делает это? Почему он слышит это? Это худшая суперспособность! — Это… долгая история, это… это совсем не важно, я сам виноват. И вау. Бретт скрещивает руки: — Ладно, ты же понимаешь, что сейчас не просто тревожный звоночек, а тревожный колокол прозвонил, да? Если… дело в гордости, или что-то… из категории «я не могу пойти в полицию», можешь быть уверен, я не собираюсь писать рапорты, которые начинаются со слов «что ж, в то время я не был в своем собственном теле, так что не знаю, считается это официальным или нет». Я просто… спрашиваю. Как друг. Мёрдок вздыхает: — Это действительно… не имеет значения. — Не имеет… Мёрдок, у тебя ребра надломлены! — Надломлены, — пищит Фогги в то же самое время, как Мёрдок громко говорит: — УШИБЛЕНЫ. Бретт снова морщится, и его руки несутся к ушам, а толка от этого… абсолютно никакого. Он до сих пор всё слышит, от Софи и Розы, спорящих об этике веганства, до чьей-то машины, сдающей назад, и сердца Мёрдока, которое на самом деле… его сердце, и все еще бьется слишком быстро. — Я могу трещину от ушиба отличить, Мёрдок! — Наверное… боль интенсивнее, чем должна быть, ты не привык к моим обостренным чувствам. — Ага, и про них у меня тоже вопросов целая куча, но сначала я хочу узнать, почему твои ребра надломлены. Потому что там точно есть трещины. Помимо… нескольких других травм. Серьезно. — Я, эм… — начинает Мёрдок, сглатывает, и Бретт с любовью вспоминает время, когда он не мог слышать, как глотают люди на другом конце комнаты. — Я… — Он состоит в секретном бойцовском клубе, — говорит Фогги, и… его сердце тоже бьется слишком быстро, дерьмо, вот значит как? Он теперь человек-полиграф? Почему Фогги Нельсон помогает Мёрдоку скрыть… Дерьмо. Дерьмо. — Мэттью, — шипит Фогги. — Ты поклялся мне, что твои ребра не сломаны. Ты поклялся, Мэтт! — Они и не сломаны! Трещина не перелом, т-то есть у меня ушиб. — Мёрдок, кажется… напуган. И Бретту действительно не хочется думать подобное о Фогги Нельсоне, но… Никто никогда не хочет думать о подобных вещах, никто никогда не хочет верить в такое о своих друзьях, и вот поэтому людям это сходит с рук. Он делает шаг к Фогги. По крайней мере, он на это надеется. — Нельсон, — рычит он. Если ты… — Ну что за жизнь, — стонет Мёрдок. — Бретт? Я Сорвиголова.