Баг с любовью

«В полном одиночестве ты думал: почему все именно так? Злой становится добрым, добрый ведет себя как мудак. В чем причина измен, истерик, криков, побоев, слез и бабочек? И сделал вывод, что это любовь вперемешку с человеческой слабостью»

      Егор не хотел никого заменять, но так вышло, что Антон, так неожиданно свалившийся в его обыденность, втиснулся туда как влитой. Он знал, что Берков не посмотрит на него ТАК, как смотрит в экран мобильного в ожидании звонка от Ромки, что не будет ревновать к чужим рукам на плечах (какая-то блядская фотка в инсте, где Шершнев обнимался с непонятным типком пидорской вшивости, вывела Егора из себя за секунду), что не вскинется в панике, едва услышав трель у двери, но все равно был рядом. Они стали видеться чаще, пересекаясь то на чашечку кофе, то на бессмысленную поездку по району на берковской тачке — Антон в диком восторге исследовал пальцами рифленую кожу сиденья, облазил все бардачки (Егор и слова ему не сказал) и в довершение заселфился на фоне рыжей принцессы.       Они не стали близкими друзьями, но умирающий без Ромки Егор цеплялся и за эту поганенькую имитацию руками и ногами. Он знал, что пока не может… не позволит себе коснуться Ромы, но и решать это не спешил — было просто-напросто страшно. А Антон, так вовремя появившийся рядом, еще и разделивший смущающую тайну Егоровской девственности, превратился в своего рода панацею, хоть и не лечил ни черта. Он тоже стал частым гостем его квартиры, но, в отличие от вихря-Ромы, не требовал себе места в его уединении и не влезал со своими правилами, просто был рядом. Он не просил любви, не бросался с объятиями, даже не трогал Беркова руками, но находился предельно близко, как будто в ожидании, что в один прекрасный день Егор переступит через себя и примет Айвовского.       Они не говорили о любви, потому что её не было, но слабенькая, хиленькая дружба начинала прорастать — Егор медленно, аккуратно преодолевал собственноручно выстроенные барьеры и пытался впустить хоть кого-то, кто может его починить.       Он знал, что все может решиться элементарно — нужно только приехать к Роме и признаться наконец-то, что жить без него невозможно… Но это не то. Шершнев не потерпит подобную фальшь, хоть в этом и не будет ни грамма вранья. Егор не знал, как… как он может любить Ромку, если причинил столько боли. И сколько еще сможет вытащить гноя, когда останется с ним не другом, а любовником. Егор боялся ударить еще больнее, и дело тут не только в физическом — иногда слова бьют хлеще пощечины.       Берков нашел для себя одно-единственное решение, и оно ему не нравилось. Нужно попробовать с кем-то… переспать. Чтоб наконец-то освободить себя. Или, наоборот, навечно надеть монашеское и больше не калечить посторонних.       Он не думал ставить такие эксперименты на Ромке, тот не заслуживал ничего, что могло опустить с небес на землю, и именно это стало решающим: кто угодно, но не Шершнев, так резко исчезнувший из его жизни. В этом можно было винить весь мир, но главного виноватого — себя — невозможно не ненавидеть.       С Антоном было просто. Он не любил туманности и предельно ясно выразился еще тогда, в клубе: «Захочешь — позови, попробуем. Нет? Значит, не полезу». И Айвовский действительно не лез — ни к Егору, ни в душу. Про Ромку спрашивал изредка, но натыкался на ледяную стену берковской непроницаемости и переводил тему. Естественно, тешить надеждой никто не стал, но где-то в глубине души Егор поставил вопросительный знак.       «Захочу ли? Позову?». Но не звал, потому что в очередной раз начинал привязываться. Не к Антону-парню, а к Антону-приятелю. Тот два раза в неделю бессменно ночевал на Бауманской, привозил горячий цитрусовый чай в термосе и рисовал в гостевой.       Антон-художник нравился Егору больше всего: в спортивных штанах и домашней футболке Айвовский торчал у мольберта (притащил на третью ночь) безвылазно часами, не замечая ни Беркова, ни летящее навстречу утру время. Он врубал что-то расслабляющее и не слезал со стула, пока наброски не выливались в мазки акварели. Егор не смыслил в искусстве, но то, что превращалось из белого холста в рисунок, не могло не цеплять. — Ты не думал пойти на концепт? — спросил как-то Берков, затягиваясь сигаретой. Они курили на балконе по вечерам, стряхивая в банку — Ромкину пепельницу Егор трогать запретил, берег. Антон в недоумении кивнул: — Ты о чем? — Ну, рисовать для игровых проектов? — А, нет, не мое. Я рисую, чтобы чувствовать, а все эти условности — не ко мне. Холст, краски - это моё, а все эти ваши технологические новшества... не понимаю я их, не тянет. — Наши? — Эти планшеты и программы. Я из старой школы, мне с мольбертом уютнее, он меня чувствует. Берков понял и допытываться дальше не стал. — А ты-то сам чем конкретно занимаешься? Егор улыбнулся, такие вопросы он любил. — Делаю игры. — Программист? — Нет, не сильно шарю. Вообще, я больше про курирование. С меня — идея, генерация, контроль процесса, а вот математика — это к Ромке, — долгий выдох, — но это раньше, сейчас не знаю, как буду строить проект. Может, придется искать кого с потока, если не решим наши проблемы. — Егор, по-моему, вы петляете по кругу, давно б уже поговорили и все решили. — Да нечего тут решать, понимаешь же. Для начала себя б починить, а там уже будем думать. Антон покачал головой: — А ты не думал, что проще поговорить? Может, твой Ромка тоже из этих. — Из каких «из этих»? — Ну, из мазохистов. Берков нехотя прокрутил в голове ту ночь: дрожащий Шершнев с глазами-стрелами и толстовкой во рту. — Вряд ли. Он не выглядит так.       Антон доучивался в Вышке на современном искусстве и планировал когда-нибудь открыть собственную галерею. Он частенько показывал Беркову свои аттестационные работы, наброски в скетчах и фотки с комиссии. Даже кисти носил в деревянной коробке из бука и периодически рассказывал за бокалом вина о «Зонтике» Де Гойи (снимки прилагались) и «Водоносе» Веласкеса. Егор же в ответ подключал ноутбук к монитору телевизора и «стримил» для Антона: то перепроходку Don’t Starve, то ремастерд Metro. Они понимающе кивали друг другу, но особой тяги к этим хобби не испытывали, хоть слабая нить интереса просвечивалась не без труда — Антона зацепила диковинная Gris с её нетривиальной эстетикой, а Берков еще долго перед сном рассматривал картины Лоррена. — Ты где учился? Антон развернулся: — Ты про школу? Тут, в Москве. В 17-й гимназии с уклоном в русский и литературу. А ты? — В Питере, в лицее с математическим. — Нравилось? — Честно? — Айвовский сдул упавшую на глаза челку и тряхнул головой. — Не очень. Учителя скучные, все из советского, пост-советского времени. Мы даже делали зарядку с утра, представляешь? — Зарядку? — Ага, как в пионерлагере. За десять минут до звонка тряслись у парт, делали разминочку, такой бред, разумеется, но спорить было бесполезно. — Ну, скажи спасибо, что хоть галстуки вокруг шеи не вязали, — засмеялся Егор, и впервые за долгое время понял, что от чистого сердца. — А у вас вязали? — Нет, конечно. У нас всё как-то проще с этим было — лицей платный, вот родители и подсуетились. Никаких зарядок, поездок на природу всем классом и концертов ко Дню учителя, только учеба. — Скучно вам. А мы ездили, даже на несколько дней. Помню, под Курск на трехдневную экскурсию гоняли зимой, такая красота была… Пацаны водку спрятали в рюкзаке, а вечером устроили тусовку. — Вас поймали? — Не, — он засмеялся, — но пытались. Как-то подфартило, но в последний момент, когда преподы ломились в наш номер, Светка, однокашка моя, умудрилась впихнуть всем жвачки в рот, а бутылку в окно на водосточку закинуть. — А запах? — Ой, да запаху там… мы едва успели ее открыть. Так, лакнули пару раз по неопытности и отставили.       Они еще пару раз катались в клуб, где Антон, сверкающий улыбкой направо и налево, умудрялся в секунду обеспечить им компанию. Садились к угловому столику, и их тут же обступали худощавые манерные мальчишки (бессменно кадрившие поникшего Егора) и немолодые, приятной внешности мужчины, охотно втискивающиеся поближе к Айвовскому. Тот никому не давал повода кидаться в объятия, но незнакомцы так и норовили забраться хохочущему от очередной неудачной шутки Антону в брюки.       Молодняк настойчиво пытался привлечь внимание Беркова: то тактильным контактом заваливали, то беспечно откидывали волосы каким-нибудь наиболее флиртующим движением — не цепляло. В такие моменты Егор со скучающим видом перелистывал инстаграм и ждал, когда же Ромка выложит новую фотку. Беркову, испепеляющему взглядом очередных шершневских знакомых (которые так и вешались на него в постах с кокетливой подписью «скоро Новый год, ждем и верим!»), чесалось написать в директ, прокомментить или отзвониться на худой случай, но он продолжал исправно лайкать его фотографии и сжимать зубы от ревности. Егор честно признался самому себе — он ревнует. Черной, колючей ревностью. До прокушенной от зависти губы, до белых пятен в сжатых кулаках. И безумно желает оказаться на месте того, кто стискивает Шершнева в объятиях очередного инстаграмного сторис.       — Когда ты понял, что тебя интересуют мужчины? — они с Антоном проснулись рано утром. Солнце еще не успело заползти в окна с концами и только подбиралось, цепляя угол кровати. После клуба завалились отчего-то в Егоровскую постель да так и отрубились, едва успев скинуть провонявшие табаком шмотки. — Давно, наверное, сразу, как понял, что можно вообще любить кого-то, кроме родителей. — А девушки? Айвовский перекатился на бок, подавляя зевок, и растянулся, плавно вытягивая руки. Было в нем что-то кошачье, тягучее, как резина. — Возможно, я не дал себе повода обдумать это. В один прекрасный момент осознал, что не цепляет. Представляешь, — он вдруг улыбнулся, подтянув одеяло поближе, — даже не было кризиса натуральности. Не рыдал ночами и не проклинал себя. Родители приняли спокойно, но при их профессии оно неудивительно. Его предки держали танцевальную школу при институте. Отец курировал балетное направление, мать — модерн. Когда Антон показал Беркову анонсы выступлений, Егор понял, что частенько встречал рекламные баннеры с показов. — Мой первый парень оттуда. Сейчас уже первый солист Большого, по протекции протащили, но он и сам талантлив от природы. Все мечтает о премьере и соло с Одеттой. — Из-за чего расстались? Не то чтобы Егор любил возиться в чужом белье, просто интересно. — Из-за балета, больше не из-за чего. Я не против работы или времязатратных увлечений, сам же рисую, но когда мы начали видеться раз в месяц, понял, что не выдерживаю. Поговорили и разошлись. Может, я и погорячился, но мне тогда хотелось внимания, у меня как раз выпускной класс был, экзамены, волновался, звонил ему, а у него очередная «очень-важная-прости-перезвоню» тренировка. Он меня любил, я знаю, но трико свои — больше всего на свете. И десяток наших свиданий променял бы на «фуэте-гранд-плие». — Ты сам не занимался? Антон хихикнул в подушку, вытащил ногу из-под одеяла и грациозно поднял вверх на девяносто, согнув носочек. Выглядело это по-балетному элегантно. — Как видишь, занимался, но в пятнадцать ушел, когда понял, что не дотягиваю. У меня хорошо получалось, но чувствовал, что занимаю чье-то место. Место того, кто талантливее сына хореографа. — И выбрал художку? — Она сама меня выбрала. У маминой знакомой освободилось место на курсах по акварели, вот и отдали, чтоб глаза не мозолил дома. А ты чем занимался, помимо игр? Егор почесал голову. Чем он занимался? Спортом, наверное. В школе еще стихи писал, но об этом он вообще не любил рассказывать. — На лыжах ходили с семьей. Зимой в горы улетали на пару недель, катались до соплей. — Любишь их? — Семью? Антон кивнул. — Не знаю. Наверное, да.       Когда Айвовский оставался на ночь, утро встречало Егора полезной пищей. Сам он редко решался на кулинарные подвиги и частенько пользовался доставкой, потому что до двенадцати часов дня чувствовал себя беспомощным, словно грудной. У Антона же было совсем иное представление о прекрасном, и вместо ресторанных яйцо-пашот-листья-романо он не без удовольствия готовил сам. Поначалу Берков сопротивлялся: на своей кухне он позволял хозяйничать только Ромке, но позже уступил — Айвовский демонстративно игнорировал покупные изыски и с большей радостью жевал с утра сырники ручной работы.       Они стали завтракать вместе. После душа встречались на кухне, и пока Егор, все еще досыпающий сны, пытался разлепить глаза, что-то уже кашеварилось на плите — хозяйственный гость не вылезал вон из кожи, лишь бы угодить, но и ежедневными яичницами не мучил. И в какой-то момент, когда Антон подал Егору имбирно-куриный рис с одной ложкой перца (как любил Берков) и чай с тремя кубиками сахара, обязательно с веточкой мяты и капелькой лимона, Егор понял, что они все-таки стали приятелями. — Что будешь на завтрак? — Антон уже мытый, с полотенцем на плечах и мокрыми волосами-сосульками, подпирает косяк двери. Берков все еще валяется, кутаясь в одеяло. — Что угодно, ты всегда прекрасно готовишь. Солнце давно перекатилось с угла на живот, и даже зима за окном не мешала лучам согревать — Егор видел, как блестят белые маленькие волосы на груди, как расслабленно дышит собственное тело, и как приятно тянутся заспавшиеся мышцы. — Сделать массаж? Этого Берков не ждал, а Айвовский неторопливо двигался к кровати. — Массаж? Я не уверен… Антон уже присел рядом. — Не бойся, я не стану тебя трогать. Просто разомну. Он нерешительно потянулся в его сторону, но вовремя остановился. У него даже дрогнула рука. — Ладно, не буду, только не смотри на меня так, — почти шепотом, с опаской. — Как? — Егор не понял, он не пытался смотреть как-то ИНАЧЕ. — Как собака, которую уже приручили. — Я не понимаю… Антон усмехнулся, у него красивая улыбка и ямочки на щеках. — Егор, ты говорил, что тебе нужно с кем-то переспать, прежде чем ты вернешься к Ромке. Так вот, не нужно. Ты не сможешь. У тебя взгляд такой… как будто ты готов меня убить, стоит мне дотронуться. Как будто… ты уже принадлежишь другому.       Он хотел привстать, но не успел — Егор перехватил его за запястье и потянул на себя. Айвовский с шипением приземлился на матрац рядом. — Я ударился ногой из-за тебя. В подтверждение покрутил правой ступней, демонстрируя сбитую о дерево кровати пятку. Действительно, она слегка покраснела. — Антон, я, может, люблю Ромку. Тот хмыкнул, отведя взгляд за спину Егора. Что там интересного? Окна и зимнее небо в просветах. — Поздравляю, но это мы уже знаем. — Я не к этому. Я просто хочу, чтобы ты не забывал про это. — Забудешь тут. — Я серьезно. Ты мне дорог после всего того, что произошло, и я не хочу, чтобы ты мог не так это понять. — Слишком много «я», Егор. Все нормально, нет ничего такого, что я пойму не так. И ничего не произошло: пару-тройку походов в клуб, с десяток ночевок и курение на балконе. — Ты второй человек за три года, которого я пустил в квартиру. И если это «ничего», то мне грустно это слышать.       Айвовский снова перевел взгляд на Егора. Антон красивый. Может, по мнению многих, даже красивее Ромки: волосы русые, мягкие, каскадом по плечам, а глаза светлые, добрые, в такие девчонки влюбляются, такие снятся ночами, и губы ровные, без затвердевшей корки, обласканные зимними ветрами. И фигура у него классная, смотреть приятно и на расстоянии, можно даже не трогать — все равно эффектно. Антон улыбнулся. — Рассматриваешь? Нравлюсь? — Нравишься. — Так что будешь на завтрак?       И никаких скандалов. Никаких обвинений, слез и криков. Спокойное «Что будешь на завтрак?». Егор не обещал Антону влюбиться, как и не обещал секс, и об эту несуществующую надежду все, к счастью, не разбилось. Они приготовили вместе паэлью, выдавили апельсиновый в стаканы и курили одну сигарету, пока Айвовский напевал мотивчик, стряхивая пепел в банку. Между ними могло что-то быть, если бы, как выразился Антон, Егор не был бы собакой. Собакой, которая давно выбрала себе хозяина и ждала, когда же перестанет скулить ночами от одиночества. И Берков непременно бы влюбился в тихого художника-меломана, если бы не подсел на Ромку, который, кажется, успел про него забыть.       Егор направил лейку душа за спину и медитировал долгие минут семь, пока теплая вода стекала по плечам. Сытый, убаюканный дымом, изнеженный чужой заботой, он готов был уснуть стоя. По утрам Берков не ценил ванну, а вот полчаса в кабинке делали из него полноценного человека. — …и! — донеслось из прихожей. Антон аккуратно стучал в дверь душевой. — А? Отключил воду, стащил полотенце с сушки. Он точно ляжет спать, хотя бы на полчаса. — К тебе пришли! Внутри сжалось. Он даже прокрутил в голове голос Антона. Не ошибся, к нему и правда пришли. Кто? Доставка? Он ничего не заказывал. Родители? Егор не давал им адреса, не хотел пускать в московскую жизнь. Друзья? У него не было друзей. Только Ромка и Антон. И пока капли сползали по копчику, Егор наскоро вытирался. Влез быстро в чистые трусы и промокнул волосы.       А если это все-таки Шершнев? Что они друг другу скажут? Мысли хаотично носились в голове, пока Егор судорожно натягивал домашние штаны. Он скучал по Ромке до позорного пролистывания всех переписок. Даже в телеге, где они отправили не больше двадцати месседжей — Егор перечитал все, что были, по несколько раз. Он даже сдуру заскринил Ромкино последнее, еще до поездки в Минск, «я чертовски волнуюсь, бля-я-я! Егор, будешь меня откачивать, если я рухну в обморок». Зачем? Непонятно, но Беркову нравилось, что это сообщение висит отдельной фоткой в памяти телефона.       В коридоре еще влажную кожу обдало холодом, Егор поежился, но не от этого. У входной двери топтался Антон. Все такой же домашний, полуголый, с нахмуренными бровями. Антон, смотрящий на кого-то, кого уже успел впустить к Егору в дом. — Познакомишь? — Ромкин тихий, шипящий голос. Не чей-то другой, а именно его. Берков выплыл из-за угла и молча остановился рядом с Айвовским. Того можно было спускать с цепи вместо лайки. А вот Шершнев смотрелся иначе: не с открытой яростью в глазах, но по-змеиному прищуренным взглядом рассматривал незнакомца. Полуголого незнакомца. Полуголого у Егора, который, кроме Ромки, не впустил в квартиру ни души. О Шершнева можно было резать бумагу. — Это Антон, мы подружились. Антон кивнул, как будто не замечая детсадовского манера. «Это Антоша из моей группы, мы сидим на соседних горшках» — Егору хотелось плакать от умиления. — Я вижу. Хорошо подружились? — Ром… не нужно, ты не понимаешь. Он друг. Ромка выдавил из себя кривую улыбку. На нем темная шерстяная шапка, персиковое пуховое пальто и высокие ботинки на толстой подошве. Весь в снегу, с красными от мороза щеками. Его Ромка. И ничей больше. — Егор, если ты при нем объясняешь мне, что он «просто друг», значит, я могу не уточнять, гей ли он? Егор не успел, ответил Антон: — Да, гей, но это ничего не значит. И никогда не будет значить, — он развернулся к Беркову. Он, который хотел бы, чтобы «значило», — я пойду собираться. Созвонимся потом, ладно? Не буду мешать.       — Раздевайся, пойдем на кухню, заварю чай. Ромка помедлил, но все-таки стянул обвязанный вокруг шеи шарф. Егору казалось, что красивее зимнего Ромки нет ничего — разве что, когда он вот такой, злой и ревнующий.       На кухне Егор клацнул чайник, вытащил две кружки, свою и шершневскую, пузатую в горошек. — Нашел мне замену? — голос обиженный, но спокойный. Шершнев уселся на стул, пуховик кинул в кресло. — Тебя никто не заменит, — и Егор не врал. Он бы ни за что не смог променять Ромку, даже в мыслях. — Тогда кто это? — Мы познакомились в Минске. — И вы… Берков понял, на что намекал поникший Рома, рассматривающий столешницу. — Нет, никогда. Он развернулся, сложив руки на груди. Посмотрел прямо в глаза. — Ром, я, может, дурак, но твой дурак. И ты должен это понимать. Шершнев усмехнулся, переводя взгляд на балкон, где банка почти наполнилась окурками. — Еще месяц назад ты не знал, что я… что ты мне нравишься. Какое «твой»? — Ты единственный, кому я был нужен все это время. И единственный, кто нужен мне. Разве этого недостаточно? В дверях появился Антон. Уже в куртке. — Егор, я побегу, хорошо? Напишу потом, — он окинул Рому взглядом, — пока. Не пропадай. — Я закрою за тобой, пойдем. В прихожей Айвовский быстро зашнуровал кроссовки. Еще раз глянул в сторону кухни. — Ты с ним? Егор кивнул. — Но мы друзья, да? — Да, Антон. Мы друзья. — Если у вас не сложится… — Я помню, «захочу-позову». Иди сюда. Притянуть грустного Тошу — самое правильное решение. Тот шмыгнул куда-то в плечо, обнимая Егора. Маленький, курносый художник. — Пока? — Пока.       Ромка сам заварил чай. Кинул кубики сахара в Егоровскую чашку. — Покурим? Шершнев удивленно обернулся: — Ты начал курить? Зачем? — Из-за тебя, пойдем. На балконе сразу вытащил Ромкину пепельницу, сходил в гостиную за пледами, укутал тихого до неприличия гостя. Он все так же курил Мальборо и носил с собой желтый крикет. — Что теперь? — Я не знаю, Ром. Но я рад, что ты здесь. — Соскучился. — И я. Все ждал, когда ты позвонишь. — Почему сам не позвонил? — Хотел, но не смог. Набирал номер, а в голове — минский вечер, и сразу сбрасывал. Ромка рассматривал Москву за окном. Снег белым полотном замел город. — Мы друзья? Егор сглотнул. Этого вопроса он и боялся. Сигарета дрогнула, роняя уголек на пол. — Безусловно. Шершнев улыбнулся. Кольцо все еще блестело на пальце.