Баг с любовью

Я накину рюкзак на плечо, поднимусь на крышу за вторым ключом. До поезда двадцать минут, с чего ты взяла вообще, что тебя там ждут? Я люблю этот шум, обожаю город, в котором живу. Эти дома, дороги, этот мост, только с тобой у меня не срослось.

      На вокзале воняло горелым тестом дешевых забегаловок, трещала механическая тетка по громкоговорителю, бродили угрюмые пассажиры. До поезда в Питер оставалось полчаса, и Егор позволил себе усесться в кафе. Он не брал с собой много вещей, лишь рюкзак с парой-тройкой трусов, бритву, несколько застиранных футболок, брюки и толстовку. Берков ехать-то планировал на пару дней — спонтанно, но обдуманно, чтобы закрыть всё, что накопилось. Он даже решил выделить час в родном городе, чтобы забрести в «Четтер» и отъесться бургерами, как раньше, во времена студенчества, куда частенько забегал после пар.        — Ваш латте с кленовым сиропом, — сонный официант лениво опустил стаканчик. Время перевалило за полночь, и парень явно хотел свалить отсюда как можно быстрее.       Егор кивнул и протянул пятисотку. Он заранее рассчитался за заказ, но всегда оставлял хорошие чаевые, особенно в таких ночных историях.       Берков понимал, что из всех проблем есть один-единственный выход — лицом к лицу, никак иначе. Он бы мог и дальше копаться в себе, напрягать ни в чем не повинного Ромку, бесконечно погружаться в раздумья, но с детства привык не бежать от трудностей. Конечно, давно пора бы так сделать, но что-то останавливало: то ли он боялся, то ли просто не мог перешагнуть через страх быть отвергнутым. Сорвался через неделю после визита Ромки. Они тогда молча докурили, рассматривая город. Наверное, можно было многое обсудить и частично решить проблему, но задумчивый до чертиков Шершнев не располагал к беседам, а Егор не лез. Смотрел на выструганный природой Ромкин профиль и практически не дышал: у того отросли волосы, чуть завиваясь в рогатые колечки у затылка, и это выглядело так мило, что хотелось трогать руками. Но он не трогал. Чертил глазами линии шершневского курносого носа, опускался к четкой линии губ, не мог отвести взгляда от угловатой полоски кадыка. Ромка был прекрасен. И эти мешковатые футболки с неизменными лого любимых игр, и детские заколки, которыми он обкалывал торчащие волосы, и дурацкие колечки в хрящике правого уха не портили, а притягивали магнитом. Шершнев не всегда был таким: в первом полугодии не вылезал из строгих, облегающих водолазок, не носил металл, не выставлял напоказ свою гиканутость, но уже тогда стал эпицентром внимания: это позднее, после зимы, начал массовую скупку эксклюзивных дисков с футболками, эмблемками и книжками в подарок.       Егор мешал сахар палочкой и вспоминал. Вот они с Ромкой решили сгонять на базу в Подмосковье — Берков тогда снял им номер для молодоженов, потому что самый дорогой и комфортабельный. Арендовал бассейн, выкупил места на двоих в отдельной сауне, договорился насчет джакузи. Ох, они и насмеялись тогда. Егор ведь, дурак, не предупредил администрацию, что «молодая супруга» — это не супруга вовсе, а мелкий, вертлявый балбес, и когда в номер торжественно внесли шампанское и клубнику под аплодисменты персонала, Ромка чуть не помер со смеху. Еле успокоили.       А вот, после майских, они на два дня полетели в Киев шататься по улочкам, жевать булки на Крещатике, бродить по солнечным переулкам и дышать свежим воздухом. Ромка сам предложил эту поездку и оплатил билеты не пойми откуда взявшимися деньгами. Даже снял им номер в гостинице у центра. Егор любил это время — беззаботные мгновения их молодости, долгие разговоры по вечерам и шершневские сигареты в ресторанной пепельнице. Они умудрились потратить за два дня больше пятидесяти тысяч и долго потом вспоминали этот мажорский отдых.       Еще они пару раз ночевали у Ромы. Тот снимал двушку на «1905 года», кормил Егора медовыми хлопьями, пустил в святая святых — кабинет с тремя мониторами — и укладывал спать рядом с собой.       Это сейчас можно отнекиваться, приводить сотни доводов и причин, но Берков знал: он принадлежал Ромке уже тогда, когда в Испании Шершнев пел ему Арию и глазел с балкона на воркующих испанцев у соседнего дома. И если бы это считалось нормальным, можно было б купить себе ошейник, написать там Ромкин номер и теряться — его все равно вернут.       Телефон в кармане ожил. Ромка, как по заказу. На экране — его улыбающееся лицо, фотка с их выезда, где друг тогда напился вусмерть и подбивал Егора на дебош алкогольными провокациями. Пьяный и все равно красивый. — Да? — Ты где? — голос спокойный, уверенный. — На вокзале сижу. — Конкретно где? — А? — Егор развернулся через плечо. Толпы людей торопились на свои поезда, громыхали чемоданы. — Сидишь, говорю, где? Я тоже здесь. — Но… как? Протяжный вздох в ухе, и тут же в трубке отражением Егоровой реальности громкие: «Уважаемые пассажиры, на третью платформу прибывает поезд Москва — Санкт-Петербург, просьба…». Ромка на самом деле был тут. — В Пеликане, у второго выхода. — Ок, никуда не сбегай.       Егора окатило паникой с макушки до пят. Опять так неожиданно, накрывая куполом. Что здесь забыл Шершнев? Откуда узнал? Кофе остывал в берковских ладонях, пахло кленом и тем же горелым тестом. Вокруг суетились люди, но это мало волновало, особенно если сюда стремительно несся Ромка. Берков сидел спиной ко выходу и намеренно не вертел головой, продлевая ожидание. Безумно хотелось развернуться, оглядеть снующую туда-сюда толпу, высмотреть своего Ромку, но Егор не стал поддаваться желаниям. Они увидят друг друга через каких-то пару минут, тогда-то и успокоится, окунувшись в серость знакомых глаз.       Рядом мелькнула бежевая полоска, и на Егоровом выдохе напротив опустился Рома. Без шапки, припорошенный снегом, укутанный в клетчатый шарф. В руках — объемная сумка. — Ты куда-то едешь? — Егор не был дураком и в такие совпадения не верил. Ответ он предсказуемо знал. Появившийся из ниоткуда Шершнев мог ехать только в одну сторону. — В Питер, с тобой. Кулаки сжались раньше, чем в груди защемило уколом злости. — Нет, это не обсуждается, — Берков не желал такого тона, но Ромка все равно дрогнул, и Егор смягчился: — Слушай, как ты вообще узнал? Шершнев улыбнулся, стряхнув снег с волос. — А вот не следует постить фотки с паспортом и билетами. Как девчонка, ей-богу. Если этого и не было видно внешне, то внутри разгорался кратер стыда. Возможно, Егор даже мог бы покраснеть. — Сглупил… — Ага. — Но это не отменяет того факта, что ты никуда не едешь. — Еду. С чего ты взял, что я напрашиваюсь к тебе, решать твои проблемы? — Да ни с чего я не… погоди! — Беркова аж тряхнуло. Стол ощутимо затрясся, а Ромка сделал свое фирменное черт-язык-мой-враг-мой лицо. — Только не заводись… — Рома! — Что? — он гордо поднял голову. — Откуда информация? — Слушай, хоть пытай, ничего не скажу. Билеты уже куплены, вещи у меня с собой, возвращаться домой не собираюсь. Егор знал, что если Шершнев упрется рогом, уговаривать бесполезно. Надежда лишь на вбитые упертостью доводы. — У меня завтра в обед самолет в Берлин, отменить не могу и не хочу. В ответ Берков ожидал чего угодно, но не торжествующей морды напротив: — Знаю, тоже купил. Лечу с тобой, давно хотел дойти до Бранденбургских ворот. Оставалось молчаливо хмуриться. И пока Ромка наспех заказывал чай, Егор на всякий случай поменял пароль во всех социальных сетях. — Не поможет, — обворожительно улыбнулся Шершнев, и Берков поверил. Чертов хакер.       В купе они были одни, и это не берковская заслуга, а приятное совпадение. Ромка кинул сумку под стол, для уверенности толкнул кроссовкой вглубь. В окна светили вокзальные фонари, и платформа, еще недавно многолюдная и оживленная, разбавлялась разве что неугомонными курильщиками. Егор закинул рюкзак на верхнюю полку, все еще не зная, прибить ли Ромку или пожалеть. Тот выглядел жизнерадостным и беспечным, как будто между ними не лежала белорусская пропасть ночного отеля.       Егор не был уверен, что это правильно — разрешить Шершневу лезть туда, куда не просили, но оттолкнуть на один шаг назад — значит отбросить на десять. Отказа и ссоры Ромка б не выдержал, не нужно прилагать усилий, чтобы понять. Он не маленький мальчик, но привык ревностно отстаивать свои решения, и берковские истерики принял бы исключительно под дулом пистолета, а Егор стрелять не умел. Ему нравилось то, что происходило: прилипший к окну в детском восторге Рома, словно и не лежавший месяцем ранее в коконе из веревок. Шершнев казался ребенком, хоть по меркам взрослой жизни они были едва ли не ровесниками: после двадцати разница в пять-шесть лет выглядит не так ужасно, как тогда, когда тебе пятнадцать. Да и не чувствовалась никогда эта возрастная преграда — они умудрялись находить общие темы с невероятной легкостью, не натыкаясь на барьеры, им всегда было комфортно рядом. Всегда, в качестве друзей. А то, что происходило сейчас, выходило за рамки их привычного общения. Они оба знали, что неравнодушны друг к другу, если все-таки Шершнев не забил на «я твой» от Егора, и теперь крутились в этом знании, стараясь не навредить. Скорее всего, Ромка чувствовал (или понимал), что после всех этих историй про трудное взросление Беркову требуется действенная встряска, за которой он и сорвался так резво.       В Питере его никто не ждал, разве что бургеры в «Четтере», да и не собирался он оставаться надолго.       — Карельский, постой, не сбрасывай, это Егор. — Я уже понял, привет. Что тебе нужно? — Его голос не изменился, такой же хриплый, наполненный уверенностью, как и пару лет назад. — Скинь адрес Дени, пожалуйста, мне нужно! — Нет, и не проси! — Антон, я умоляю. Я не причиню ему вреда, просто… мне нужно извиниться. — Егор, это не обсуждается. Если ты хочешь знать, простил ли он тебя, да, простил, поэтому незачем тебе к нему ехать. — Я бы не звонил без надобности, это и впрямь необходимо. — Боже, — в трубке молчание в пять секунд, — что тебе от него нужно, я передам. — Нет, мне лично, правда. Антон, ты меня не любил никогда, я знаю, но прошу, поверь хотя бы раз, мне действительно необходимо его увидеть. Это не придурь и не спонтанность, я же пить бросил с того раза, до сих пор себя ненавижу. Тоха… я парня нашел, нравится мне, представляешь? Только не могу с ним, да и ни с кем не смог, пока не решу всё, что накопилось. — А мне какое дело? — Не знаю, честно. Ты, очевидно, меня ненавидишь, но я изменился, хочу идти дальше, переступить через это. Помоги.       Антон тогда отключился, но «Urbanstrasse 21, второй подъезд, вход через арку, код не помню, постоишь, подождешь» прилетело в мессенджер через десять минут. Жизнь налаживалась.       — Ваши билеты, пожалуйста. Проводник вытянул помятый Егоровский билет и ровный, как спина военнослужащего, Ромкин. — Через десять минут можно будет взять чай. — Я с утра, пожалуй, — решил Ромка, успевший натянуть серые треники и майку. Забрался на полку с ногами и сидел, как турок, облокотившись о стол. Домашний, неунывающий Ромка. Его Ромка. — Я тоже, спасибо. Дверь скрипнула, оставляя их в одиночестве. Егор вовремя отвернулся, чтобы ненароком не спалиться за подглядыванием, распаковал постельное белье. — Хочешь, я постелю? — за спиной зевнул Шершнев, и Егор готов был поспорить, что тот по старой привычке трет сонные глаза. — Я справлюсь, спи. Они быстро разложились. В вагоне дуло из старых окон, и Егор, не особо доверяющий местному отоплению, скинул сверху два теплых пледа.       К утру они прилично подмерзли, и чай, за которым так вовремя сбегал повеселевший от подъема Ромка, был как нельзя кстати. Горячие металлические бока обжигали пальцы, но это все равно лучше, чем мерзнуть спросонья. — Что будем делать до регистрации? Мимо пронеслась электричка, заглушая голос. Пахло резиной поездных коек, черным чаем и зубной пастой. — Я планировал поесть, если честно, но теперь не знаю, стоит ли. — Да ладно, — Ромка сербнул из кружки и ожидаемо поморщился: — Горячий! Черт, нужно было разбавить. А насчет еды… Давай сходим, куда хотел, я не против. — Обжегся? — Нет, терпимо, жить буду.       На Московском они по привычке перекурили на платформе, вдыхая холодный питерский воздух. Ромка грел руки в карманах и мастерски умудрялся тянуть дым без их помощи.       Север встретил снегом, промораживающим до костей ветром и такими же, как они, утренними пассажирами, тащившими тяжеленные сумки следом. Хотелось есть, и Егор торопливо дотянул тлеющую сигарету и утянул Шершнева в сторону здания вокзала. Они проскочили через металлодетекторы, на ходу вызывая такси. Изредка Берков задевал Ромку ладонью, как будто случайно, и потом ругал себя за эти детские выходки — друг нервно прикусывал губы и отводил взгляд. Смущался.       До «Четтера» добрались быстро, и Рома с интересом оглядывал бар. Ни дорогого декора, ни ярких вывесок, ни вышколенных официантов. — Я думал, здесь будет как-то иначе, — выдал он наконец, переводя взгляд на Егора. И выглядел при этом так, что Беркову отчаянно захотелось нашкодить и схватить под столом за угловатую коленку. — Например? — Ну, не знаю, по-мажорски. Егор улыбнулся: — Здесь самые вкусные бургеры во всем Питере. Я провел тут всё студенчество, ходили с ребятами по три раза на дню. — С теми, с которыми тогда встретились? Воспоминания подкинули «тогда»: яркие павильоны DevGamm, десятки игровых стоек и красочные плакаты грядущих релизов. — Да, и с ними тоже. Ромка опустил голову в меню: — А с тем Деней? Егор понял, он не дурак. — Ром, это было чертовски давно. Мы были друзьями, как бы странно это ни звучало после всего того, что я тогда тебе рассказал. — Знаешь, я долго над этим думал, и… Официант материализовался из воздуха.       Они быстро сделали заказ, и Ромка, закинув ногу на ногу, нехотя продолжил: — Ты правда девственник?.. — А? От неожиданности Егор даже перестал рассматривать носившегося у стойки бармена и хмуро уставился на друга. — Вы меня уже конкретно все подзаебали с этим вопросом. Да, правда. Извините, доказательств представить не могу. — Бля, Гор, ну прости. Просто… не верится как-то. — Ром, закрыли вопрос, это не то, что хочется обсуждать. — Ладно. А про поездку можно? — Можно. — Зачем ты летишь? — Вообще-то ты тоже летишь. Шершнев скривился, оставаясь недовольным Егоровским юмором: — Ну так? — Слушай, давай по-честному, хорошо? — Егор на всякий случай подвинул стул ближе, коснувшись Ромкиной ноги. Теперь от внешнего мира их отделяла не только металлическая решетка-плетенка, но и берковская широкая спина. — Мне скоро тридцать, у меня не было секса, до черта проблем с восприятием, сотни нудных заебов и прочей хероты, но я все еще хочу всё это закрыть и жить обычной жизнью. — Построить дом, жениться, завести ребенка? — косо в его сторону. — Нет. Мне хватит и квартиры, детей я не люблю, а пожениться мы с тобой можем, тут ты прав. Ромка стрельнул взглядом и поник, опуская голову в плечи. — Егор… ты же ничего не понимаешь в этом. Мы даже не вместе, а ты уже строишь планы. Берков глянул за плечо: ни пронырливых официантов, ни скучающих гостей. Никто не смотрел в их сторону, да и в целом Егору побоку на все это. Он сжал Ромкин тонкий вязаный свитер, и быстро, пока Шершнев не успел отрезвить очередной глупостью, притянул к себе. Берков давно не целовался, и губы Ромки казались невероятно вкусными. Шершнев если и выразил возмущение, то только глубоко внутри себя — разве что глаза распахнул и смазал их первый поцелуй огромными зрачками-обдолбышами. Егор не успел нырнуть внутрь и опробовать влажный рот, хотя хотелось, но сбоку хмыкнули. Официант принес тарелки.