Баг с любовью

Настанет день ослепительный и солнце пленку засветит. Мы — два боевых в пистолете, и нам не нужен глушитель, Но не работают сети, хмурый февраль на репите. А я все жду тебя в лифте между четвертым и третьим.

В Антоне не было ни злобы, ни ревностных оскверняющих порывов. Он просто отпустил эту внезапную, обволакивающую влюбленность, так неожиданно налетевшую самолетом Минск — Москва. Он вообще не был из тех болтунов, так резво врывающихся в чужую печаль, но к вертевшему в руках сигареты Егору отчего-то тогда подошел. И не просто подошел, а влез в его беспокойную слабость и впервые за долгие годы захотел там остаться. Берков был на сто из ста в его вкусе: высокий, с задумчивой мрачностью в темных глазах, с тонкими, сжатыми от тоски губами. Егор казался разбитым, и Антон пожелал стать скотчем и заклеить все душевные раны. Но он — не лекарство, и на выход указали быстро. Конечно, никто не собирался обрывать связи, но туда, куда смог забраться другой, ему уж точно не попасть: в сердце Берков пустил не Айвовского, и можно было хоть тысячу раз долбиться в эти стены, но «посторонним вход воспрещен». Антон никогда не думал, что месяц — это достаточно. Достаточно, чтобы влюбиться, прижиться, отпустить и смириться с потерей. Он готовил Егору завтраки, смотрел вслед и мечтал. Ждал, что его позовут, и его звали. «Тох, купи сигарет!» «Антон, может, в кино?» «Слушай, как тебе идея поужинать не дома?» Берков умел быть милым до невозможности, мог рассмешить до распирающей горло икоты и сумел остаться другом, продолжающим любить не Антона. Можно было месяц ходить вокруг да около, но Айвовский не привык прятаться по углам, а свои желания высказывал прямо, лишь сглаживая углы. «Захочешь секса — позови, нет — приставать не буду!» — он хотел вложить себя и свои хотения в одну емкую фразу, и у него получилось. Никаких точных намёков, но пулеметная очередь искр из прикрытых ресницами глаз — нескрываемый флирт в сторону Егора, так несмело тянущего коктейль в их первый вечер в баре. Антон не любил себя предлагать в открытую, никогда не вешался на шею и умел быть гордым. Любые пошлые предложения отсылал куда подальше, но на всякий случай присматривался — вдруг человек интересный. Обычно, правда, это не работало, и очередной извращенец так и оставался извращенцем. — Чего скучаем, Айвазовский? — Я Айвовский, но спасибо, что спросил, у меня все отлично. Музыка снова залила уши, а недавние картинки счастливой жизни с Егором сменились на взрывной ритм техно и блики диско-шара. Диван прогнулся, и справа беспардонно примостился Виктор — с манерно-царским ударением на О. — Что, бросил тот полулысый амбал-переросток, и теперь плачешь в сторонке? Антон медленно развернулся, натягивая улыбку. — Куз, я к тебе в душу лезу? Не лезу. Так что ж ты ко мне-то пристал? Куз — и это не сокращение от величественной фамилии, а целостное ее великолепие — мог похвастаться двумя вещами в своей долгой сорокалетней жизни: красавицей женой и стремительно взлетевшим в гору интересом к его бизнесу, гей-клубу, где по своей обыденности Айвовский любил коротать вечера в одиночестве, а иногда и в компании. Для всех маломальских приятелей Виктора оставалось загадкой, как он смог не оголубиться с такой-то ношей, но по счастливому велению судьбы Куз слыл образцовым семьянином и в ряды голубой братии не стремился. — Дело к тебе есть. — Не настроен на деловые предложения, увольте, — хотелось долакать остатки Май Тая и бежать домой к акварельному бруску заскучавших красок — топиться в мольберте. — Нет-нет, так не пойдет, дружочек. Я тебе с квартирой в свое время помог? Помог. И ты мне подсоби, старику. Айвовский скривился, но возразить было нечем, эту карту в «бито» не откинешь. — Так что тебе нужно? — Приюти к себе племяшку на месяц, будь другом. Антон непроизвольно подался вперед грудью: — Кого приютить? — Племяшку, — и плечом так двинул, как будто само собой разумеется. — Я что, на няньку похож? Куз усмехнулся, почесывая пухлой ручкой густой, колючий подбородок. — Да это он скорее нянька, чем ты. — Он? — Ага, пацаненок Ленкиной сеструхи. Они ж издалека, а тут вдруг любимое чадо бунт устраивает, видите ли, поближе к народу еду поступать, не удержите. — Так, а я тут с какого перепугу в этой прекрасной истории? — Да они хату ему сняли, но там то ли порча, то ли не по фэншую, но тетки-дядьки в колокола забили. Теперь там целая церковная делегация дежурит. Ебанутые, короче, но пацана спасать нужно, он уже вешается. — У себя оставить — не вариант? — Эх, молодая жопа ж, а не сечешь ни черта. Мы с Ленкой все-таки семья, а ты так должок прикроешь. Помоги, а? Не будь сукой, малышня. — Дядь Вить, ну я даже не… — Отцовские гены проснулись, э-как залебезил! Нет-нет, не отвертишься. Ты молодой, с хорошим воспитанием, может, и из него человека слепишь. Антон закинул ногу на ногу и подмигнул вульгарно: — А вдруг он в моем вкусе? Не боитесь, что обижу любимого племянника? Куз шмыгнул носом и заржал. Видно, ловить было нечего. В такси Антон нервно крутил телефон, рассматривая смс-ку от Виктора. «Через час уже должен быть у тебя, держись! Заранее желаю удачи». Дома ритуал: скинуть грязное и поношенное, втянуться в домашнее и родное, перелить из бутылки в бокал красное полусухое. Убираться не пришлось — Антон по привычке поддерживал педантичный порядок. Плед на диване сложен точеным квадратом, свечки солдатской линией горят на белом подоконнике, кисти ровнехонько умостились в рядочек. Айвовский не решился на акварельный заход и с досадой вертел в руке вилку с наколотым куском куриной грудки. Зачем согласился? Мог же отказать! Куз бы понял, что завал на проектах, что дел по горло, что крутится, как белка в колесе. Только вот ни проектов, ни дел, ни колес не было, а врать Антон не привык: доверчивый, но не лгущий. А еще влюбчивый. Нужно ж было именно в Беркова вляпаться? С ногами же и руками забрался в эту муть. А казалось бы… месяц! И хватило ведь, и окунуло. Да так, что до сих пор скулы сводит от досады. А этот, как его, Ромка! Ну ничего ведь особенного, прошел бы на улице и не заметил, а Егора вон как от него штырит, до звездочек прям! И со своими проблемами не разобрался, а тут еще и беженец этот, студентишка недоделанный. Фэн-шуи эти чертовы! И ведь не был бы святошей, тогда б точно отказал, только потом ни сна, ни спокойствия. Хотя, может, к лучшему? Последит за дитем, немного отдохнет, отвлечется? Ему ж, Антону, лучше, когда так — не в одиночестве. Сбегал в спальню, перестелил белье на кровати, полосатое, как матроска, чтоб не скомканное, не заспанное. Вытащил комплект для гостя, подумал и на всякий случай сразу расстелил диван в гостевой, чтоб потом не мучиться. Вторую пижаму доставать не стал, понадеялся на то, что провинциальные Ленкины родственники упакуют чадо с головы до ног. В холодильнике только курица, десяток яиц в ячейке, бутылка вчерашнего молока и пару кусков хлеба. Антон закусил губу: у Егора ведь в золушку превратился, всё наготавливал всякое разное, а у самого — мыши вешаются. Скинул Виктору повторно адрес, код от домофона и этаж. Вдруг смс-ка не дошла, и трудяжка-мальчонка кукует на вокзале. Или он самолетом? Айвовский махнул рукой. Черт бы с ним. В дверь позвонили. Приехал, голодранец бездомный. Антон поковылял встречать ночного гостя, нацепив улыбку. В подъезде, мутном от кварца и забитой плитки, дымно. Из окон дунуло сквозняком. — Проходи. Сначала на пол приземлилась сумка в трех полосках, черная квадратка с ноутом и пару звенящих кульков, а потом уже внутрь ввалился кузовской племяшка. Антон лишь молча подвинулся, нахмурив брови. Вот Куз, во сссука! — Здрасьте, я Ворон. Ворон протянул крыло в перчатке, Антон пожал в ответ. — А если по имени?.. Птица нахмурилась, вопрос пришелся, видать, не по душе: — Миля. Милан. Воронцовский. Но лучше Ворон. Айвовский матюкнулся глубоко в душе, но виду не подал. Ворон ногой в гриндерах сдвинул поклажу в сторону и принялся расшнуровывать бутсы. Антон наконец-то понял, почему Виктор так лестно намекнул, что племяша — та еще нянька. Рядом с ним Антон едва ли выглядел на свой возраст. Ворон совершенно точно был вороном. Черные спортивки, пуховик тоже черный, шапка в цвет, еще и волосы такие же. Ну точно гнездиться прилетел. — Вы не ссыте, я ненадолго к вам. Ща родители с квартирой намутят, попов прогонят, а там и свалю. Антон не ссал, но давился отчаянием. — Куртку можешь на вешалку повесить, сумки вон туда закинь, диван я разобрал. Чай будешь? — Я б лучше пивка. Вы пьете? — Можно на «ты», но от пива откажусь. Тебе хоть не рано? Ворон тем временем справился с бутсами и теперь уже разматывал шарф. Черный, кстати. — На «ты»? Хорош. Уже можно. Ваша будка? — Будка? — Ну, халабудка, хата, квартира? — Съемная. Ворон приткнул пуховик на вешалку, да так неумело, что Антон едва ли удивился, узнав бы, что это первый раз, когда куртка оказывается висячей, а не брошенной где-нибудь на стуле. — А тут неплохо, чистенько. Сами лопатите или домработница? Антон вовремя перевел с «вороньего»: лопатить = убираться. — Сам, люблю порядок. — Зачетно, я б не смог. — Придется, я настойчивый. Ворон ожидаемо скривился, но на правах гостя не ерепенился. Повернулся, стягивая шапку. Под ней — чернявая челка, стрижка по подбородок, смуглая кожа и блестящие пацанячьи глаза. Ворон оправдывал свою кличку — Маугли в столичных джунглях. Ремикс из «мы подошли из-за угла» и Саврасовской «Грачи прилетели», только без мутно-зеленых полей. — Ты не стесняйся, сейчас все покажу, — изобразил радушного хозяина Антон, нисколько не сомневаясь, что Ворон не только не стесняется, но даже и не собирался стесняться. Вон как осматривается, примеряется взглядом. — Ты откуда с Витей знаком? — все-таки перешел на «ты». Антон не понял: — С кем? С дядей твоим? — и предсказуемо замялся. Куз подсказок к действиям не давал, шпаргалок не присылал, и Айвовский просто-напросто не знал, в курсе ли новоиспеченный сосед о дядькином вкладе в жизнь столичных голубых. — Долгая история, потом расскажу. Ты вещи-то заноси, а то устал с дороги, наверное. Ворон взвалил сумки, прошлепал за Антоном по деревянным половицам. В гостевой восхитился своим «отпадос, какое лежбище» и скинул шмотки в угол. — На, это тебе маманька передала. Протянул клетчатую сумку. Да так легко, что Антон и не сразу понял, как согнулся от тяжести в три погибели, едва не уронив дань гостеприимства. Мускулистый вороний птенец испустил смешок. — А ты щуплый. Сколько тебе? — Двадцать два, уже можно, — не удержался, хмуро вякнул. На кухне кулек родил из себя две банки солений, тертую в сахаре клубнику, контейнер сырников и пакет сушеных грибов. И пока озадаченный перестановкой в холодильнике Антон играл в «тетрис из банок», Ворон влетел на кухню в домашнем. Серые — ничего себе! — шорты на стройных лапках, черная футболка размера на три больше и банка пива в руке. — И дорого обходится? — Квартира? — Ага, — за спиной «пшикнуло» алюминиевым кольцом. Птичка лакала пенку. — Пятьдесят три и плюс коммуналка тысяч пять. Ворон присвистнул: — Ты кем работаешь? Наркобароном? Антон цены на недвижимость знал, но все равно улыбнулся. — Я художник. Рисую на заказ. — И че, много отваливают? — Как видишь, не бедствую. Ты голодный? — Не, я у вокзала какую-то плюху сжевал, мне хватило. — Смотри, чтоб плохо не стало. Ты откуда будешь? — С Сахалина. Хозяин «будки» поперхнулся: — Далековато тебя занесло. Ворон глотал пиво, потрясывая ногой в такт Антоновым вздохам. — Я от Сахи до Красноярска самолетом, потом до Омска, оттуда — поездом, затрахался от этих маршрутов. — Почему именно сюда? — Да хуй знает, если честно, — Ворон тряхнул головой, перебрасывая челку набок, — тут погода нормальная. У нас снега — до бровей, заебался зимой из окна в школу ходить. – …? — переводчик с вороньего барахлил не на шутку. — Ты ж здешний, да? — Антон кивнул. — Тогда не поймешь. У нас в декабре наваливает так, что в дверь уйти — ваще не прет, только через окно можно и то, если раскопать. Мы с пацанами в экипе до школы ебашили, как подснежники. — Экипа? — Ну, экипировка для сноуборда. Че, не катаешь? Антон не катал, а из зимних видов спорта предпочитал глинтвейн. — А вот и зря! — оживилось пернатое. — Как на гору взлетишь, семь потов сойдет, зато потом морду под солнце подставишь, балаклаву натянешь и грейся себе в удовольствие. А потом — вниз херачишь, а пацаны вокруг летят, и вы как будто пикируете. Такая лафа! — Профессионально занимался? — Не, гонишь, что ли. У вас тут с детства ходить учат, а у нас — с гор летать. Так что мы там почти все лыжники и сноубордисты. Сам-то чем хоббируешь? В очередной раз проглотил новое словечко: — Как все. Рисую, в клубы хожу, дома отдыхаю. Раньше балетом занимался. Пришло время Ворона открывать рот от удивления. — Так это ж девчачье! Хмурый Антонов взгляд проглотил и не подавился. — Мне нравилось до поры до времени. — А родители че, согласились? — Так сами и отдали. — А в школе не пиздили за танцульки? — Нет, не пиздили, — передразнил Антон, отпивая вино, — только шушукались, но это всё детская агрессия и предрассудки. — А почему ушел? Ощущение дежавю ткнулось в лоб. Еще недавно тот же диалог, только с Егором. Сонным и домашним. — Если хочешь, не отвечай, я ж не пытаю. — Да просто расхотелось. Ушел в художку, а оттуда — в универ, возвращаться не хотелось. Ворон глубокомысленно угукнул и снова присосался к банке. — Куда поступил? — поинтересовался Антон. Не то чтобы он планировал стать грозным надзирателем, но контролировать посещаемость решил заранее. Как там сказал Куз: «Человека из него слепишь». Гость замялся, зажевывая паузу айвовскими пряниками: — Только не смейся, — Антон и не планировал, — в педагогический, на учителя. Глаза невольно округлились, Антон готов был ко всему, но не к этому. Даже преисполнился уважением. — Сам захотел? — Ага, всю жизнь мечтал, — и ни тени сарказма. Айвовский понял, что Ворон не врет. — А у вас разве не учат такому? — Учат, но говорю же, зимой на лыжах не хочу ебашить на пары. Уж лучше тут. Ворон долго чистил перышки в ванной, отмываясь от долгой дороги. Переведеныш в середине года? Антон такого не понимал, но чужие мечты ценил и уважал. Преподаватель из чернявого Маугли? Так и уснул, представляя, как смуглый Ворон учит воронят прыгать через козла. Утром проснулся на удивление свежим и отдохнувшим. С кухни тянуло запахами, и Антон недоуменно выплыл на аромат. — Готовишь? Айвовский не был живодером, но птичка испуганно махнула крылом. — Бляха, чуть чай не пролил. Будешь? Я теткин привез, с травами. В ванной с удивлением обнаружил прикрученную полку, до этого сиротливо валявшуюся в углу. Не то чтобы Антон сам не мог ее притыкнуть, но после переезда как-то обленился, да так и оставил её скучать на полу. У раковины — чужой шампунь, бритва и пена. И какой-то чужеродный уют. Айвовский улыбнулся.