Баг с любовью

Где каждый день — от тени тень. Без новостей. Все прах и тлен. Печальный сон. Хрустальный плен. Мы разбиваемся на тысячи частей.

Ворон вставал рано утром, возвращался домой к шести, ужинал наспех сваренной гречкой с овощами, а потом на час уходил на пробежку. В первый день Антон с удивлением провожал спортсмена в долгий путь по заваленным снегом улицам, во второй — с улыбкой кивнул на прощание, в третий — с четвертого этажа наблюдал за неспешной разминкой. Всегда в черных трениках, спортивной шапке, куртке-бегалке и с гвоздиками музыки в ушах, Ворон устраивал настоящий открытый урок по привлечению внимания для всех глазеющих. Может, он и не был самым культурным парнем на деревне, но вот с физической подготовкой дела обстояли куда лучше. С десять минут плавной растяжки, несколько быстрых, энергозатратных выпадов, немного гибких приседаний, и птичка готова лететь. Антону нравилось то, что он видел, но сам себе в свое время пожелал долгой и успешной жизни без зала и тренажеров — не переносил это насилие. Хватило измывательств у станка, больше мучить организм не хотелось. От Егора еще ночью получил смс. Антон знал, что тремя днями ранее в Берлине стало на двух туристов больше: его бесполезная влюбленность и мелкий, ревнующий Ромка. Айвовский не чувствовал, что Берков над ним измывается, и короткое: «Я решил свои проблемы, мы вместе» принял спокойно, даже радостно. Может, оттого, что прикипел к Егору-другу, а может, потому что отпустил. Да и на чужом горе счастья не построишь, и эту истину Антон вызубрил уже давным-давно. Ему не нужно было знать, как именно решались проблемы, и как недавнее «раздельно» стало «вместе», но укол досады Антон вытерпел с легкостью и в силу характера сумел улыбнуться без натяжки. Айвовский был не только хорошим другом, но и отличным «брошенным» — не материл телефон и не швырялся проклятиями. И сейчас, рассматривая вороний старт на пробежку, не испытывал душевных терзаний, а с удовольствием тянул вино. За три дня между ними не выросла лиана взаимопонимания, но барьер чужих и незнакомых друг другу людей был сломан «пацанским» юмором и Антоновыми блинами на завтрак. Аппетит у гостя был сказочным, и Айвовский не без удовольствия носил добавку и, как мамочка, довольно щурился от комплиментов. И пусть «ваще козырные» — не верх изящества, но румянец на лице сглаживал любые нюансы. В дверь заколотили, и Антон с удивлением выглянул в окно, где пернатое уже успело скрыться из виду. Забыл что-то? Балда. — Привет. Не Ворон. На площадке — айвовские ночные кошмары. Мудак. Или Мудак Викторович, как скромно прозвал его Антон. — Что надо? — понабрался от Ворона, ощетинился. Мудак Викторович добродушно протянул бутылку и коробку с пирожными. — Пусти, Тошик, я к тебе. — Не припомню, чтоб заказывал уебка на дом. — Ну, детка! Не куксись, я с подарочками, — пропел тот, ненароком пропихивая Антона внутрь. Айвовский бы и рад отказать, но Мудак оказался куда проворнее и смог дождевым червем просочиться в квартиру. — Слушай, уже поздно. Говори, что нужно, и проваливай. Мудак Викторович изобразил неподдельное удивление и, пока Антон представлял, с каким удовольствием вывалит гостинцы в мусоропровод, уже умудрился пятками стащить ботинки и двинуться в сторону кухни. — Тошик, какой порядок! Ты всё такой же неугомонный чистюля, как раньше! Ох, — он ткнулся носом в Антонову стену, где полгода назад висел их юмористический пленочный портрет «Мудак и Идиот», где в роли второго — Айвовский собственной персоной, — ты что, убрал нашу фотку? Дурашка! — Зачем приехал? — с грубой силой Антон не уродился, но хотелось метать молнии. Кому-кому, а этому гостю он был рад в последнюю очередь. — Кыся, ты мне что, даже бокальчик не предложишь? — Только если в морду. Миш, что за концерт ты устроил? Жена из дому выгнала? У дочки ангина, и ты решил переждать у меня? Не выйдет. Миша отрепетированным до миллиметра движением продемонстрировал глубочайшее разочарование и демонстративно громко опустил бутылку на стол. — Кысь, ну ты чего? Я к тебе приехал, видишь? Прощения просить. От такой наглости точно хотелось вмазать. Сукин сын! — Какое прощение? Я тебе в сотый раз говорю, мне не нужен женатый папик! Что ты приклеился ко мне? — Ты ошибаешься… — Да в чем?! — и на сорванный крик, в безумном выпаде. Даже дурно стало, невмоготу. Лучше б в глазок смотрел, пронесло б. — Я жене про тебя рассказал! Антон побледнел в секунду. Еле успел схватиться за стену, переводя дыхание. Развернулся молча, вытащил новый бокал, перелил с половину вина из открытой Манчиты, задумался и всосался прям так, к горлышку бутылки. — Что-что ты сделал? — Рассказал Вике. — И? — Айвовский все еще не мог представить, как Мудак Викторович признается кровинушке, что «тот мелкий пацан» — не коллега по проекту, а молодой и перспективный любовник. Дурнело так, что муть перед глазами не спадала. — Она всё поняла! Разрешила! Я… Антон не понял, как это произошло, но казалось, что бутылка, только что намертво сцепленная дрожащими пальцами, сама вдруг по волшебству поднялась в воздух. Через звон стекла и брызги красного расслышал визжащее: «Псих!». Белые стены окунулись в кровь, а Мудак в негодовании стирал с лица капли. Видать, вино зацепило стол, разбилось там же. Жаль, не о голову. — Вон из моего дома! — Кыся, ты перенервничал… — заикнулся было Мудак, но Антон замахнулся кулаком: — Вон. Из. Моего. Блядь. Дома. И даже не думай еще раз заявиться — вызову ментов. — Тошик! — Пошел на хуй! Принесенную бутылку распечатал, выкидывать не стал. Белое сухое. Сойдет. Бокал, правда, пришлось тащить с балкона — первый улетел в подъезд Мудаку в спину. С Мишей они познакомились в клубе. Тот не был целиком в его вкусе, но чем-то зацепил: то ли подачей, то ли заразительным смехом — на вторую встречу они уже ехали в отель, зная, что собираются не пасьянс раскладывать. Взрослый, умелый любовник — это привилегия со своими плюсами и минусами, но Антона устраивало всё. И редкие встречи, и недостаток секса компенсировались яркими, до взрывов очаровывающими оргазмами в их скоротечных случках. Они виделись раз в неделю, договариваясь на одно и то же время. Отель «Приват» у Бунинской, 21:40, без опозданий. Тогда Айвовский не чувствовал подвоха и отдавался всем, чем мог, чтобы впечатлить и без того увлеченного Мишу. Тот всегда приезжал вовремя, задаривал дорогими подарками и трахал до тумана в глазах. Первый Антонов макбук привез Миша, и именно он летел с балкона на мудачью тачку, когда выяснились и минусы привилегий: молодая жена и умница-доча. Айвовский готов был существовать в качестве развлечения, но любовником — никогда. Связи оборвал мгновенно, а через тридцать пропущенных занес в черный список. Только вот Мудак Викторович как-то прочекал адрес и одно время донимал визитами: то с цветами заявится, то с билетами в Италию. Антон стоически выдерживал церемониальные поклонения, швырялся букетами и на хую вертел итальянскую Калабрию. А сейчас вот пустил, да зря. Хаос на кухне по пятибалльной шкале оценил на четверочку. Вовремя вспомнил вороний вопрос про домработницу и решил в кои-то веки позволить себе минуту покоя. Через полчаса нагрянул жилец. На зов ввалился румяный и задумчивый, но тут же округлил глаза. — Это что? Флегматичности в Антоне хоть жопой жуй: — Друг приходил. — Друг? Айвовский грациозно сполз со стула, перекатился через спинку дивана, игнорируя битые на полу осколки: — Старый друг. Спокойной ночи! Ворон лишь молча проводил взглядом. Утром вместо звенящей тишины пустующей квартиры — омлет на столе, магическое шоу «исчезновение бардака» и сонная птица над конспектами. — Почему не на учебе? — Айвовский изо всех сил делал вид, что их седьмое совместное утро ни капли не отличается от шести предыдущих. Ворон в очередной раз шарахнулся от испуга, прищуренным от недоверия взглядом проследил за Антоном, усевшимся на стул напротив. Как будто Айвовским был маньяком или насильником. — Четверг — выходной. Самообучение, все дела. Ты как? По изогнутой брови Антона казалось, что это не здесь вчера летали бутылки и бились бокалы. — Ты про что? — Про кровавую вечеринку. Ты в курсе, что вино не отмывается? И правда, разводы на стене подтверждали выводы. По привычке Антон принялся тереть пальцем, но толку не было: красное въелось в стену и грозилось там остаться навеки. — Вечером куплю краску, покрасим. — Я, если честно, ни хуя не понял, но давай проясним сразу. Ты только в морду не бей, но я не могу не уточнить. — А? — Ты из этих? Ну, из гомосеков? Айвовский поперхнулся. — Я вчера с бега вернулся. Смотрю, а у падика какой-то батя малюет на дороге. Дай, думаю, оценю, — он крутил в руке стакан, пялясь через стекло куда-то в сторону. — Ну, побазарили с ним чутка, я как-то внимания на надпись и не обратил, мало ли, кому там старперы ваши признаются. А тут вижу, пакет лежит, а в нем ножка от бокала, — тараторил Ворон знатно, но в голове у Антона уже холодело, а липкий ужас сковывал горло. — Я сначала не понял, на хуя она ему, а потом всмотрелся. У тебя ж такие же, с красной полоской внизу. Подумал, что случайно совпало, а потом в асфальт всмотрелся, а там… Антон даже и не думал дослушивать. Вскочил, словно подбитый, и полетел к балкону. Щеки залило красным. Сука! И тут нагадил, урод! Как теперь соседям объяснять?! «Антон, прости! Я тебя люблю!» Вот… мудак! Айвовский резко развернулся, затылком привалившись к холодному стеклу. На кухне через балконную дверь на него смотрел Ворон. Смотрел и ждал ответа. Антон решил оттянуть момент, нашарил пачку под пристальным взором Ворона, достал сигарету и поджег, не отводя глаз в сторону. Словно загнанный в угол, лишь консервировал себя в невысказанном и тихо тянул никотин. Птенец не убегал, не истерил, не собирал в припадке вещи. Хищным взглядом изучал скрюченного у окна Антона и в очередной раз напомнил, что ворон — не травоядное и не мелкая рыбешка. Айвовский рассуждал. Не выгонят же его из собственной квартиры? И вообще, что он тут отсиживается, как виноватый? Это не он должен сейчас позорно скулить, морозя пятки на холодной плитке, точно не он. И жаться от смущения тоже. А если уйдет? Соберет все-таки вещи и унесет воронье тело? Тогда Антон останется один? Антон по-дурацки хлюпнул носом, не от слез, а от досады. Миша, вот гандон. Сигарета кончилась. Она вообще когда-нибудь должна была это сделать, и время, отведенное на побег, подошло к концу. Маугли на кухне все еще вводил в оцепенение, и Антон все же открыл дверь. — Не будешь же ты меня бить в моей же квартире… — скорее уточнил, чем спросил. — Хочешь — уезжай. Ворон хмыкнул: — Мне до фени, если честно. Айвовский даже не возразил, а грубость утопил. Гость имел полное право. — Я… Пернатый не дослушал, перебил взмахом руки: — Давай так. Мне тут еще недели две кантоваться, так что недолго осталось. Я буду свои дела мутить, ты — свои. Без обид, ладно? Спасибо, что приютил, поэтому, наверное, без мордобоя, но твоих… увлечений не разделяю. О’кей? Оставалось лишь обреченно кивнуть.

***

В обед Антон добрался до строительного, сделал заказ на краску. В душевном раздрае доплелся до Армы, прикупил новые холсты, кожанку и патчи. Хотелось запереться в комнате, слушать подборку самых-грустных-в-мире-песен и кидать дротики в фотки Мудака. Вот вроде разошлись, а гадит до сих пор. Только стал с кузовской детиной приятельствовать, как этот урод влез поперек горла! Ну точно Мудак. Кофе не лез, бариста извинялся как мог, но Антоново кривое лицо не исчезло — настроение было безбожно испорчено тупоголовым кретином. Созвонился с Виктором. Тот порядочно выслушал историю, гыкнул пару раз со смеху, трижды хрюкнул в трубку и в очередной раз пожелал удачи. Поддержки никакой — одно моральное унижение. Из полезных советов только: «Ну он правильно подметил — скоро уедет, так что не ссы в тапки», и Антон опять убедился в силе кузовского гена. Они хоть и не были родственниками по крови, но злосчастное «не ссы» преследовало и тут. На Чистых прудах проторчал с часа два — намечал встречи с заказчиками, расписывал планы. Одни — «Мне б Мариночку мою в полный рост, плачу!», другие — «Диплом на носу, не успеваю, подсоби, деньги есть». Сарафанное радио работало успешно, без перебоев, и если раньше приходилось скрести по сусекам, то сейчас позволял себе вольности — мог и отказать, если не привлекает. На «Мариночку» подписался, обещали тридцатку, а вот студенту — только часть, да и ту за пятерку, возиться не хотелось. К вечеру настроение улучшилось, Антон даже позволил себе пешую прогулку до Сретенки, ковырял ботинком снег и дышал зимой под Сплина. Домой категорически не хотелось, но коленки мерзли. В продуктовом набрал еды и плелся, как на казнь. Из пятиминутного маршрута до дома шел целых пятнадцать, оттягивая возвращение. В квартире можно было вешаться. Вороньи ботинки стоят, из гостевой льется музыка, но никто не встречает. Топор войны и не думал исчезать. Антон в тишине переоделся в пижаму, разгрузил покупки. Бекон нарезал мелкими ломтиками, в кастрюле вскипятил воду. Посолил, закинул в сковородку жирное, в кипяток — макароны. После перекура чирканул записку: «Ужин на плите, доброй ночи» и ушел спать. Ежедневный ритуал вечернего вина откладывался до лучших времен. Долго ворочался, представляя, каково бы было, не решись Мудак малевать у подъезда, да так и уснул, нахмурив брови. Ночью, правда, вынырнул из дремы, очумелый. Рукой нащупал вставший член под резинкой трусов. На лице — смесь из удивления и тоскливого смущения. Еще не до конца забывший, дрожал от сна, где Ворон шкодливо толкался бедрами в Антона. Он чувствовал это настолько явно, как будто и не спал вовсе, и мокрая от пота кожа покрывалась мурашками. Айвовский пылко дернулся, зажимая стон — смазка влажными каплями отсвечивала на тёмном белье. Утром стыдливо вертел в руках ответ от Ворона. «Спасибо, было вкусно» Антон курил уже вторую.