Баг с любовью

Пустишь в голову переночевать, а он там на всю жизнь остаётся.

      Если следующие два дня квартира едва ли не напоминала собой коммуналку, где Ворон старательно избегал любых приятельских контактов, то ближе к выходным наметился неочевидный, но прогресс. Сначала в ход пошла мелочевка: то приткнется рядом с Антоном к столешнице, засунув нос в кастрюлю, то тихонько примостится на углу дивана, с утроенным любопытством щелкая каналы, а то и вовсе усядется на соседний стул ужинать, не поджимая хвоста. Айвовский пытался демонстративно игнорировать эти скромные попытки перемирия, но все равно против воли прятал улыбку за челкой: Ворон, как и всякий любитель поточить лясы, теперь настойчиво требовал внимания.       Антону нравилось то, каким оказался парень. Гордый, своенравный, свободный. Он был самим собой, не пытался привлечь ни томными взглядами, ни миловидными уловками, но сам его вид просто требовал айвовского взгляда. Взять хотя бы те нередкие моменты птичьих попыток разобраться в конспектах: вот, сидит, повернутый спиной, сгорбился над очередной страницей торопливого корявого почерка, и, казалось бы, ничего необычного в этой учебной задумчивости, но Антон с трудом сдерживался, чтобы не дотронуться до крыльев-лопаток под тканью домашней майки или вовсе не уткнуться в уютное местечко между загорелой шеей и плавным изгибом плеча. И в какие-то моменты Ворона прошибало, и он, как будто ощущая на себе чужие ладони, оборачивался, кидая встревоженный взгляд на Антона. Обычно после такого Ворон хмурился, поеживаясь, и снова утыкался в учебу.       Наверное, Айвовского тупо развезло. От чужого присутствия, от помытой к вечеру посуды, от незнакомой зубной щетки рядом с его — в полоску. Антон давно не делил ни с кем квартиру, и это теплое ощущение коварно расползающегося по груди счастья тревожило не на шутку, но в то же время грело и оживляло. Отвык уже от того, что по утрам на столе — еда, по вечерам — блуждающий по дому Ворон, сжимающий тетрадь на плотных кольцах. Он все так же исчезал на пробежку и все так же возвращался к Антону. Молча, но возвращался.       И когда Айвовский окончательно разуверился в том, что племянник Куза вообще с ним заговорит, Ворон в очередной раз его удивил: — Ммм, слушай, — они ужинали в тишине, размазывая рис по тарелке, и жилец наконец-то решился, — я хотел спросить… Ты в биологии шаришь?       Антон не хотел быть мудаком, как Мудак Викторович, но все равно саркастически приподнял бровь. — А что, мы теперь и с гомосеками разговариваем?       Гость замялся, утыкаясь в стол, и один только пристыженный вид раздосадованного Маугли заставил голос потеплеть: — Ладно, проехали. Так что там с биологией?..       Былое равновесие восстанавливалось постепенно. Сначала — короткие беседы за завтраком, потом — прощание славянки у входных дверей, где Антон мартовским котом нарезал круги, пока Ворон, подозрительно косясь в его сторону, натягивал ботинки. Айвовский не дурак, знал, что смотреть — за милую душу, трогать — себе дороже, да и птичка сведенными в настороженную дугу бровями намекала, что подкатывать тут бессмысленно, но Антон все равно провожал. А потом долго втыкал в стену, пиная носком пуфик: то, что происходило, пугало, а ночные сны, наутро отсвечивающие возбуждением, только портили и без того сомнительную ситуацию. Он был молод, отчасти глуп, но не понимать очевидного не мог: пернатый угрюмый сосед выводил его из привычного равновесия одним своим видом. — Ты все-таки решил испортить мне племянника? — Куз с усмешкой наклонился к Айвовскому, протягивая зажигалку. Антон с удовольствием подкурил и впервые за вечер выглядел по-настоящему задумчиво. — А ты, я погляжу, нисколько не против? Виктор пожал плечами, затягиваясь: — А чего мне быть против? Если ты не забыл, то я владелец гей-клуба, а не священник католической церкви. — А если серьезно? — Тох, я вообще без шуток. Если вы не долбитесь в вену и не выносите себе мозги, все в норме. Айвовский выдохнул в потолок. Вентиляция втянула дым в металлические легкие. — Он красивый. — Ты его мать еще не видел. Они там все прибабахнутые, конечно, кроме моей, но внешность — умереть не встать. — Меня мало волнует его мама, если честно. — А сынуля, видимо, уже волнует? — Куз игриво стрельнул глазами, но был послан, куда заказывали.       Можно было отправлять Виктора на все четыре, но против правды не попрешь. Волновал, и еще как. Если заткнуть вороний поток бескультурной мальчишеской речи, то можно и вовсе от одного оттенка бронзы на влажной после тренировки коже словить пару-тройку эстетических оргазмов.       Антон четко осознавал, что ему, зацикленному месяц на Егоре, не нашлось времени и толики желания, чтобы снять напряжение, и теперь он, истосковавшийся по сексу, нагло облизывается на чужое, как кот на сливки. Айвовский хоть изредка по утрам и позволял себе подольше поторчать в душе, сжать зубы и сдрачивать усталость в кулак, но тело просило большего. — Чем занят? — Ворон, пахнущий мускатом шампуня и сливовым гелем после душа, в очередной раз нырнул в сковородку и довольно прищурился. — Плов сделал. Будешь? — Вообще я перекусил с Митей, но не откажусь.       Волосы Ворон собрал в неуклюжий хвостик, приоткрывший доступ к острым скулам — обычная воронья прическа скрывала часть лица, заслоняя птичку от мира. — Антон, я спросить хотел, — он увел взгляд в сторону, как будто сомневаясь, — а можно я позову сюда Соню и Митяя? Нам проект задали. — Когда? — Сегодня вечером.       Про ребят он рассказывал нечасто, но Айвовскому уже казалось, что с вороньими одногруппниками он знаком не первый год. По словам домочадца, Митька был сыном директора московской гимназии, а семнадцатилетняя Соня — мечтой любого парня в красивой обертке. Антон был не против.       Ворон, довольный согласием, убежал в магазин, Антон закрылся в комнате, включил музыку и с нескрываемым чувством удовлетворения окунулся в мольберт. Он обычно не пускал сюда птичку, упорно закрывал студию на ключ, ревностно отстаивая право на уединение, но им тут и не пахло. Здесь, где и не протаптывалась воронья лапка, было слишком много Ворона: карандашные штришки его, сонного, яркая пастель с ним, стоящим у книжного шкафа, черным графитом тоже он, утомленный после долгой тренировки. Везде Ворон, и Антон, сжимая от досады зубы, понимал, что потихоньку заигрывается в то, во что никак нельзя окунаться.       Ворон не вписывался в айвовские стандарты, не выглядел брутально, не искрил во все стороны породистой мужской красотой, но его юношеские, тонкие черты нравились настолько, что Антон устал стругать карандаш, раз за разом вытаскивая новый лист. Миль. Милан. Еще и это нетривиальное ударение на «и». Рисовать тянуло хотя бы потому, что линия вороньих ключиц не выходила из головы ни утром, ни к вечеру. Он даже по возрасту не подходил к Антоновым требованиям, но своими темными, колдовскими глазами перечеркивал все запреты, и Айвовский сдавался, не успев оказать сопротивления. Он хотел Ворона. Хотел лечь под него, раздвинуть ноги и ловить в себя ритм мальчишеских толчков.       К десяти народу в квартире прибавилось. Соня оказалась — даже по гейским меркам — на удивление приятной молодой особой, Митя — широкоплечим гигантом, своим в доску парнем. Они изумленно рассматривали квартиру, кидая на Антона заинтересованные взгляды, и напрочь отказались от алкоголя, похвально. Ворон светился радостью, с энтузиазмом познакомил ребят с это-Антон-мы-живем-вместе, не замечая, как Айвовский растягивает губы от волнительного «вместе». — У вас чудесная квартира! Вы точно не против, что мы здесь позанимаемся? — щебетала Софья, старательно накручивая локон на палец. Перед ним крутились, это было видно невооруженным взглядом, но Антона, собственно, никогда и не интересовали девичьи фигурки и женский флирт. — Не против, можно на «ты».       Опрометчивое заявление выбило Соню из колеи, и если раньше она лишь выглядела увлеченной, то теперь сверкала, как оголенный провод под напряжением. Ворон искоса поглядывал на Антона, но в разговор не лез. — А чем ты занимаешься? — Я художник, работаю под заказ. — Ой, а меня сможешь нарисовать? Антон улыбнулся: — Всё, что пожелаешь, за твои деньги, милая. «Милая» чуть сникла, но от расспросов не отказалась. — А как вы с Милей познакомились? — Если бы у птиц были уши, Ворон бы точно ими дернул, вслушиваясь. — Его дядя попросил приютить Милана на некоторое время, так что он мой гость. — А девушка не против? — кокетливый жест рукой впечатления не произвел. — Не против. Мы живем раздельно. — Понятно… — А что там? — Митя разрубил затянувшуюся паузу, тыкая пальцем в сторону закрытой двери. — Студия. — А мы можем посмотреть ваши работы? — Не можем, — вклинился Ворон, мягко улыбнувшись, — это его святая святых, меня тоже не пускают. Идем заниматься?       Ребята не без протяжного вздоха удалились, а Ворон, вытягивая стаканы из шкафа, вдруг повернулся к Антону: — У тебя правда есть девушка? — Ты же сам знаешь, что нет никакой девушки, — и взгляд в пол. — Ясно.       Час Антон нарезал круги у гостевой, пытаясь найти повод оказаться внутри, чтобы взглянуть на Ворона, так заразительно смеющегося за стенкой. Дует? Так окно закрыто. Слишком шумно? Так никто и не запрещал. Принести воды? Они и так натаскали с собой сладкой газировки. Айвовский одернул себя уже тогда, когда рука против воли потянулась к ручке. Нет, он не зайдет, там он лишний. Да и что он им скажет? Что пришел проверить, как хорошо им тут втроем, пока Антону до смерти скучно? Бред! И ушел погружаться в работу.       Мазки не мазались, карандаш не штриховал, а влажные потеки акварели только бесили, скатываясь в лужицы. Смех там, за тонким слоем штукатурки, гипсокартона и извести, мешал Антону так, как никогда — соседские дрели и плач этажом выше. Хриплый, мягкий голос отрывал от бумаги, и Айвовский клялся и божился, что купит беруши.       Он попробовал настроиться на нужный лад, но ничего не выходило: они за стеной, хохочут над чем-то неведомым, а Антон здесь, жует бук собственной кисти и не знает, куда деться, лишь бы не думать.       Ближе к ночи ребята ушли. Айвовский вежливо проводил до двери, ощущая, как Ворон тенью нависает за спиной. Хотелось стукнуть себе по лбу, запрещая мечтать о большем, но Антон не двигался, наблюдая, как за птичьими одногруппниками закрывается дверь.       В квартире тихо, а от присутствия Ворона — еще тише. И если раньше это убаюкивало, то сейчас только нервировало и без того разыгравшееся воображение. Антон знал, что Ворон — не такой, не ляжет с ним в одну постель и на руках в закат не унесет, но все равно колотило, как в припадке. — Не хочешь кинцо глянуть? Митяй посоветовал, говорит, что годное. — Ага, давай. Ворон не двинулся с места, все еще подпирал стенку, Антон так же топтался у выхода, рассматривая щиколотку соседа. — Разложим только диван? Спина болит. — Угу, без проблем. — Попкорн будешь? — Ммм, ага.       Антон, не поднимая головы, унесся на кухню, чувствуя, как горят щеки. И вроде ничего такого не произошло, но почему-то затопило с ног до головы волнением. Айвовский корил себя за излишнюю чувствительность, но загар на вороньих ногах не выходил из памяти.       Они улеглись практически плечом к плечу, подключили кабель и взялись за очередной марвеловский проходняк. Ворон охотно ввинчивал комментарии, по-приятельски пихал Антона в бок на особо драматичных моментах, смеялся, откинув голову, а Айвовскому только и оставалось облизываться, глядя, как двигается кадык под темной кожей. Ворон был не самым благодарным зрителем, поливая кино тонной сарказма, по-деловому обсуждая нестыковки и выдвигая свои невообразимые теории, но всё это казалось таким домашним, что сил возражать не было.       Кадры на экране мелькали, а Антон и под дулом пистолета не смог бы рассказать, о чем фильм. Экран не притягивал так, как Ворон, и Айвовскому грозило заполучить косоглазие до конца жизни: футболка у птички съехала набок, оголяя ровный живот, и проблемы голливудских супергероев стали волновать его еще меньше, чем экономический спад в Зимбабве. У Ворона «блядской» дорожки не было, и кромка трусов, торчащая наружу, заставляла нервно облизывать губы. — Ты в курсе, что телик в другой стороне? Антон дернулся, отводя взгляд. Допялился на свою голову! — В курсе. — И о чем фильм? — Ворон продолжал зачерпывать горстями попкорн и флегматично жевать. — Это допрос? — Ты не смотрел. — Смотрел. — Не на кино ты смотрел. Антон чувствовал себя пойманным, и сейчас его настойчиво тыкали носом в собственный косяк, глумясь и измываясь. — Какая тебе разница? Сиди и ешь! Птичка хохотнула в кулак: — А ты б смог, когда на тебя так глазеют? — Я не глазел! Ворон двинул плечом, то ли соглашаясь, то ли просто ради жеста. — Как скажешь, но здесь ты мне точно что-то прожег, — прочертил пальцем от пупка до трусов и ровной дорожкой увел взгляд Антона вниз. Если бы Ворон был факиром, а не Вороном, то Антон точно бы стал змеей. Оторваться от бронзы на птичьем теле совершенно невозможно, когда так и просят посмотреть. Выставил себе этот палец, а Айвовский и ведется, рассматривая. Словно в пытке участвует. — Если бы в твоей постели лежала сексуальная блондинка, ты бы тоже пялился! — прикрикнул с обидой, словно ребенок, а сам и не понял, что сказал. Осознание, что выпалил что-то чересчур безумное, пришло лишь тогда, когда матрац затрясся от птичьего хохота. Антона кинуло в дрожь, и он стал, казалось, маком, нервно покрываясь в рубиновое. — Я, по-твоему, сексуальная блондинка? Ворон едва успел увернуться от летящей подушки. Та с еле слышным хлопком спикировала в стену, отлетая на пол. — По-моему, — решил Антон, вдруг надевая на лицо напускную серьезность, — мы слишком много треплемся ни о чем. — Почему же «ни о чем»? Айвовский развернулся вполоборота, приподнимаясь на локте. Аргумент он держал в себе давно, но сейчас ему самое место в их бесполезном шутливом диалоге: — Потому что я — гей, а ты — натурал. — И? — В смысле? Что значит «и»? — он даже приоткрыл рот, вытягивая это удивленное «в смысле». — То, что ты — гей, а я — натурал, мешает шутить? — Не мешает. Но не забывай, что то, что тебе кажется обычным, для меня — лишний повод помозолить глаза. Эти твои завтраки с утра, шатания по дому без футболки, мокрые волосы после душа и даже то, как ты лежишь тут рядом, на моей кровати — это все меня волнует. Ворон хмыкнул, сдувая челку со лба. За сюжетом они давно перестали следить, и кино из досуга превратилось в фон. — Не понял, — заявил вдруг он, все еще рассматривая пустоту. — Чего ты там не понял? Все же предельно ясно… — Не понял, ты меня отчитываешь или в любви признаешься?