Баг с любовью

Нужно зализывать раны друг друга. Но если бесконечно зализывать незаживающие раны, то от языка ничего не останется.

      Ромка сам потащил в St. Oberholz, едва они вылезли из такси. Моросил мелкий дождь, и погода в целом радовала больше, чем московские сугробы по колено. Берков ждал солнца, угрюмо разглядывая сообщение с адресом. Он ждал этой встречи так же сильно, как боялся, и Ромкины попытки развеселить не приносили результата. В самолете Егор умудрился уснуть, но беспокойно вертелся весь полет, и Шершнев, в очередной раз укутывая тонким пледом, крепко сжимал его пальцы. Они ухитрились украдкой вырвать поцелуй, спрятавшись за передними спинками, но в целом перелет прошел культурно донельзя: только в аэропорту Берлина они позволили себе скинуть багаж и уже по-взрослому повторить то, что так скрытно делали на борту.       Здесь никто не кривил морды, не лез с упреками, и они, не таясь и не нервничая, сцепили ладони в замок и курили в ожидании такси. Ромка восхищенно разглядывал каждую урну, нетерпеливо перескакивая с ноги на ногу, и в отличие от вымотанного Егора подавал все признаки туриста-любителя: фотоаппарат по-мастерски примостил на шее, но напрочь игнорировал, заливая посты в инстаграм. Там уже были их счастливые лица в аэрофлотовском аэробусе, первое Ромкино небо Германии через иллюминатор, их скромный перекус. Казалось, что Шершнев может получать удовольствие от всего, что видит, и Егор непроизвольно расплывался в улыбке, ведя Ромку к машине. — Давай сначала позавтракаем? Поехали в одно местечко, — предложил тот, когда они наконец-то плюхнулись на заднее сиденье. — Повторяемся? — улыбнулся Егор, рассматривая влажный асфальт. — Не понял. — В Питере я тебя водил, теперь ты — здесь. Ромка понимающе кивнул, съехал задницей чуть ниже и привалился к Егору на плечо. Таксист и ухом не повел. — Если сегодня всё закончится плохо, я все равно буду рядом. Берков вздохнул, нахмурившись, и поджал губы: — Если сегодня всё закончится плохо, то я сам уйду. Ты молодой, красивый парень, найдешь себе того, кто сделает тебя счастливым. Чудес не бывает. — Не говори мне это. Еще месяц назад я рыдал в подушку, а сейчас держу тебя за руку, и мы едем завтракать в место из моего вишлиста, — Ромка шмыгнул носом и отвернулся к окну. Мимо летели машины, и деревья у трассы расплывались в одно длинное зеленое пятно. И на этом фоне Шершнев казался еще более миловидным, если такое вообще могло быть. — У тебя есть вишлист? — Егор издал невнятный смешок и с удивлением приподнял брови. — Ну, есть. — Да ладно! Я не знал. Что там? — Мои мечты. — И о чем мечтает маленький хакер? — Вообще, можешь сам посмотреть. Только не смейся. Ромка скинул рюкзак с плеча, зарылся в него руками, энергично копошась в вещах. — Ты его с собой возишь? — Ну, а что такого? Фактически это не вишлист, а вишблокнот, но дела это не меняет. На, — на Егоровы колени упал небольшой скетчбук. Берков погладил пальцем обложку. — А если не сбудется? Смотреть же нельзя. — Сбудется, — серьезно выдал Ромка, глядя Егору в глаза, — уже сбывается. На первой странице неровным Ромкиным почерком выведены инициалы с кривыми завитушками и номер телефона. Так по-детски, но вся скептичность таяла, стоило представить, как кропотливо трудился его Ромка над этими листами, выводя каждую буковку. Егор бережно перелистывал, то улыбаясь с вырезанных картинок однокомнатных квартир, то хихикая над фотографиями голых мужчин-моделей — Шершнев, смущаясь, объяснил, что раньше мечтал о такой фигуре. Берков смеялся, разглядывая рисунки корги, и гладил угловатую коленку веселящегося Ромки. Оказывается, тот всю жизнь мечтал о собаке, а Егор-то и не знал. На последней странице Берков замер. Его лицо, фотография с просмотра, где они в перерыве уснули на пуфах, сжавшись в два сопящих комка. Он и Ромка. Егор не видел ни разу этого снимка, не знал, что во сне Шершнев тихо сдвинул ладонь, накрывая его руку, ткнулся лбом ему в грудь и дремал, скрывая улыбку. Дата от 25.03.16, так давно от этого дня, где теперь уже Егор может без стеснения сжать ладонь в ответ. — Два года сопливых песен в плейлисте, сотня бычков в пепельнице и «Дневник Бриджит Джонс» с бокалом вина, — прошептал Ромка, заглядывая в блокнот, — слишком для тебя, да? — Нет, я… прости. Прости, что не замечал. — Брось ты, мы же интроверты, — рассмеялся Шершнев, откручивая крышку от минералки, — хорошо, что вообще на улицу выходим. — Ром, я серьезно. Дураком был, мог бы и понять. — Не мог. Ты даже не замечал меня в том самом смысле, а я и не пытался тебе понравиться. — Но понравился. Ромка улыбнулся, но с виду довольным не выглядел. Отпил воды и добавил торопливо: — Я, наверное, тоже дурак. Никак не поверю в то, что ты со мной, даже если ненадолго… Да подожди ты! — дернул ладонью, когда Егор уже открыл рот. — Просто я так долго об этом мечтал, но сам не сделал ни шагу навстречу. Мы же целый месяц не сказали друг другу ни слова, а тут вдруг ты целуешь меня в бургерной, и мы уже вместе, словно герои молодежного сериала. — Если это сериал, то в жанрах точно есть драма. — Всё шутишь? Я тебе о важном, а ты…       В St. Oberholz пахло кофейными зернами. Ромка деловито мешал палочкой кофе, жевал круассан с довольной улыбкой и рассматривал занятых немцев: место напоминало коворкинг, и посетители, уткнувшись в гаджеты, обсуждали работу, завтракали с телефонами у уха и периодически выныривали из соц.сетей, перетягивая в руки вилки. — Всегда мечтал позавтракать тут. — Почему? — Отца часто отправляли на кастинги по работе, он жил неподалеку и каждое утро проводил здесь. Ромка выглядел счастливым. Каким-то по-настоящему живым. Не таким, как тогда, на балконе егоровской квартиры, где они молча курили рядом, а Шершнев сидел мраморной статуей, стряхивая тонкими пальцами пепел с сигареты. Сейчас он был другим, тем самым Ромкой, неунывающим балбесом, его испанским компаньоном, другом, умеющим тянуть тихим голосом сладкие сердцу ноты любимых песен. И еще эти рогалики-кудряшки, которые приглянулись раньше, так нежно окручивали по-детски невинное лицо, что Егор сам по себе вдруг начал подпевать что-то под нос, окрыленный тем, как его Ромка умудряется оставаться ребенком. — Ты зря так насчет себя, — Егор пригладил рукой ёжик волос, возвращаясь к старой теме, — ты сделал больше, чем требовалось, раскрыл мне глаза. — Да брось ты это, все мы жили, всё мы знаем. Я должен был приехать к тебе сразу после прилёта, а не отсиживаться, оплакивая нашу дружбу. — Ром, ты сейчас мне что пытаешься доказать? Я твой. По крайней мере, сейчас. Со всеми потрохами, с дурацкими проблемами, с нерешенными вопросами. Поломанный, неправильный, но твой. — А если ты мне такой и нужен? — Шершнев опустил голову, и челка скатилась на лоб. Берков не упустил возможности в очередной раз прикоснуться. Протянул руку, подцепил прядки и легким касанием спрятал за ушком. — Посмотри на себя. Ты создан для того, чтобы тебя любили, и я хочу тебе это дать, но пока не могу. И если что-то пойдет не так, то ты не заслужил боли. — Мне пойти с тобой? — перевел тему Егор, вытаскивая их из одной пропасти и перебрасывая в другую. Он не хотел об этом говорить до тех пор, пока не соберется с мыслями, но Ромка явно хотел побыстрее понять, родится ли их «вместе» или так и утонет в ворохе психологических проблем. — Нет, ты не должен. Мне нужно… самому это решить. — Знаешь, а я сначала не понимал, зачем это все, — протянул задумчиво Шершнев, — эта поездка, какие-то разговоры с прошлым, Берлин. Думал, что ты просто тянешь время, что это всё — блажь и расточительство. — А теперь? — Теперь понял. Вернее, смотрю и понимаю, даже плакать хочется. — А слёзы-то от чего? — Да черт, всё тебе нужно объяснять. Ты столько лет тянул это всё за собой, смирился, готов был едва ли не всю жизнь прожить одному, а теперь ради нас ты сидишь здесь и собираешься что-то менять.

***

      В арке Егор укрылся от дождя, ковырял носками ботинок плитку, кусал губы и косился на прохожих. Он в каждом ожидал увидеть Деню, и от этой томительности живот скручивало в узел. Незнакомцы бежали мимо, спрятанные в цветастые зонты, и до егоровских проблем им не было никакого дела. Они перескакивали лужи, неслись спешным потоком, и беспечности на их лицах Берков впервые завидовал так сильно. Возможно, они и сами по шее в тяготах городской жизни, но именно в эти минуты Егор как никогда ощущал себя на перепутье: он мог уйти прямо сейчас, успокоиться, закрыть глаза на прошлое и своими силами двигаться дальше, а мог остаться. Остаться, чтобы закрыть окно, сквозняк которого тушит его свечи уже не первый год. Он в десятый — или сотый — раз ощущал, как всё внутри вопит. Берков бы рад воспользоваться гуглом, перевести на русский неразборчивые душевные крики, но лишь сильнее раскачивал лодку. Уйти? Или все же стоять? Смотреть, как бежит по водостоку грязная, мутно-болотная вода и ждать, когда всё закончится? Или нырнуть в такси, найти в пледе, горчично-кукурузном от ярких ниток, завернутого Ромку, так умело спрятанного в номере бутик-отеля, и ткнуться лбом в коленки, признавая поражение. Шершнев, сам выбравший им место для ночлега, провожал недовольным, испуганным взглядом, и Егор его понимал. Он сам боялся грядущей встречи, и винить Ромку из-за сжатых в полоску от негодования губ не мог и даже не имел права. Берков понимал, что его «психическое» — это собственные стены, так неумело слепленные с детства. Кирпич за кирпичом он выстроил себе камеру и своими же руками нацепил на щиколотки кандалы. Валечка стал взлетной полосой, но шасси выдвинулись еще раньше: Егор уже тогда понимал, что он другой, и по ночам мечтал совсем не о красавице Анне из параллельного класса. Он, если быть честным, в том возрасте вообще не фантазировал. Иногда трогал себя под одеялом, залезал в пижаму, но играл скорее в исследователя, чем во взрослую жизнь. Мастурбация вообще до поры до времени казалась смутной затеей, а восторженные отзывы «прошаренных» однокашников не воспринимал всерьез. Егор не видел связи между тем, как то, что отличает его от девчонок, могло приносить удовольствие. Дождь мелкими каплями стекал по тротуару, а Берков все еще сомневался. Казалось бы, всё сотню раз просчитано, обдумано и выверено до миллиметра, но беспокойство так и кружило внутри. Он растирал холодные ладони друг об друга, прижимаясь к кирпичной кладке в арке, от холода дрожали колени. Егор знал, что у него еще есть пути отхода, что шансы выйти сухим из воды остаются. — Егор? Голос не изменился. Берков едва удержал себя, чтобы не сбежать, трусливо поджав хвост. — Привет. Волосы, раньше уложенные в модную челку, теперь были сбриты машинкой почти под ноль, тонкие мальчишеские черты за года отточили маскулинность. Тот выглядел непривычно взрослым, с аккуратной темной бородкой, в клетчатом однобортном пальто, с глянцевым кейсом в руке. Исчезла детская непринужденность, юношеский восторг в глазах, но вот удивление — как по расписанию. — Как ты тут… Черт! Какими вообще судьбами? — Денис, казалось, еще не отошел от шока и торопливо выстреливал фразу за фразой. Егор понимал, что на его месте он, пожалуй, был бы поражен не меньше. — К тебе, поговорить. Голос звучал по меньшей мере охрипшим, как после хорошей пьянки на морозе, и Берков пытался взять себя в руки до того, как потеряет самообладание. — Да? Ты чего ж не написал? Я б хоть с аэропорта тебя встретил, Миа б приготовила паэлью! Ты что стоишь, пойдем, на улице холод собачий! — Денис усиленно старался не жестить, но после нескольких лет немецких практик в речи так и проскальзывал акцент. — Ты живешь не один? Деня кивнул в улыбке: — С девушкой, скоро свадьба! Ты заходи, — он потянул на себя дверь подъезда, запуская внутрь холод. Они расположились в гостиной, перед Егором шастала из стороны в сторону русская голубая, оставляя на джинсах полосы серой шерсти, а Денис гостеприимно выделил гостю кресло, переместившись на низкий пуф у журнального столика. Берков долго собирался с мыслями, пропуская мимо ушей денисовские болтания. Устроился на работу эйч-аром, рисовал картины, долго сводил концы с концами, снял однушку на окраине, жевал самые дешевые сосиски в городе с полгода, пока не повысили, сейчас координирует персонал, нашел девушку, хорошая, делает украшения из серебра под заказ, привезла с собой кошку Додо в новую общую квартиру, встречаются два с половиной года, сделал предложение в прошлом мае, но все никак не добегут до загса, любит без меры, готов сворачивать горы. Егор кивал, вставлял уместные «угу-ага-вот-это-да», но чувствовал, как его отпускает. Понемногу, едва-едва, но отпускает. Денис вдруг замолк, отставив чашку. — А ты до какого приехал-то? Надолго? — Нет, завтра вечером обратно. — Может, тогда по пивку? Сто лет не виделись, отпразднуем! Он лихо вскочил на ноги, но Егор вовремя спохватился: — Нет-нет, в другой раз. Меня ждут. — По работе? — Берков отрицательно качнул головой. — Дела сердечные? — Ага, они самые. — И какой красавице достался такой богатырь? — он подмигнул по-приятельски и демонстративно огладил бицепсы на тонких руках. Пожалуй, только в этом он остался собой. — Никакой. Это парень. Денис лишь на секунду замер, проглатывая фразу, но от Егора это не укрылось. — Бойфренд? У тебя? — Да. — А давно вы?.. Егор кивнул, не отводя глаз от Дени. Тот, казалось, потерял дар речи. — Знакомы? Да. А вместе относительно недавно, — он не стал уточнять, что «недавно» — это вчера. Денис изрек неуместное «вау» и как-то разом изменился, распрямил спину и горько вздохнул. Он казался сейчас старше своих лет. Сидит здесь, стертый из памяти последней неудачной встречей, в собственных апартаментах недалеко от центра, с толстопузой Додо и наверняка красавицей-невестой, и ковыряет ложкой дно стакана, не зная, как и реагировать на берковские откровения. Раньше им так просто было делиться друг с другом переживаниями, плакаться в братское плечо и жить в окружении игр, окунаясь в новое и неизведанное. Их близость была видна окружающим, и все нередко подмечали их схожесть во взглядах и интересах, но теперь расстояние, разделившее на «до» и «после», не вычеркнуть даже сидя напротив с одинаковым чаем в кружках. Кошка Додо уткнулась в ладонь, согревая. — Денис, мне от тебя на самом деле немного нужно, ты только прости меня, ладно? — За что? — Ты знаешь, за что. — Приехал просить прощения за то, что давно быльём поросло? — Денис вдруг усмехнулся, опираясь о комод спиной. — Мне Антон намекнул, что могут нагрянуть гости из прошлого, но только сейчас дошло, понял, зачем ты здесь, хотя зря ты, я и так тебя простил. Знаешь, молодой, дурной был, а ты мне казался идеальным. Весь такой мужественный, идейный, с тобой и пошутить можно было, и поплакаться. Всегда на тебя равнялся, все пытался подсмотреть да подглядеть, что и как, а ты, мать его, все еще был совершенством. — А потом? — А потом та ночь, — он многозначительно подмигнул, перебрасывая Егора в воспоминания. Во рту, как наяву, почувствовал привкус водки и апельсинового сока. — Я признаю, струсил, хотел ведь с тобой, а тут испугался. Ты ведь тогда напился, как собака, и вел себя так же, вот я и скис. Антон успел оттащить, но уже было поздно. — Поздно? — Да, идеал перестал быть идеальным. Это, может, и звучит по-детски, но тогда мне казалось, что мир рухнул. Мы поклялись с Антоном унести эту историю в могилу, но я знаю, что он успел тебе разболтать всё в первый же день. — Хреновый из него партизан. — Хреновый. На улице заорала сигнализация, и Егор перевел взгляд на окно. Там, где-то в десяти минутах езды, сидит его Ромка, наверняка изнервничался, места себе не находит. Скурил, наверное, полпачки и шатается бесцельно по номеру, изредка выбираясь под козырек балкона, и тоже слушает шум столицы. — Я как сюда перебрался, сразу в работу, чтоб позабылось, — продолжил Денис, рассматривая, как текут по стеклу капли-беглянки, — и оно позабылось. Не скоро, не без труда, но исчезло. Как видишь, с кривой дорожки даже сошёл, женюсь, так и не спидорасился. Егор впервые за вечер позволил себе рассмеяться. — А я, в общем-то, наоборот. А невеста у тебя и правда хороша, — он наконец-то рассмотрел комод у стены, где стояли рамки с фото. Денис в объятиях кареглазой брюнетки. — Она скоро будет, познакомитесь! Берков знал, что не останется надолго, но все равно поблагодарил. — Мне правда нужно идти, ты только скажи, что прощаешь, и я пойду. Денис не сразу ответил, гладил кошку в тишине. — Я давно простил и сейчас прощаю. Но неужели оно так тебе было нужно, что ты готов был лететь сюда ради одного слова? — Да, нужно, — Егор встал, поправляя брюки, — спасибо тебе, что принял, ты извини за внезапность, но так вышло. Проводишь? Он накинул куртку, быстро зашнуровал ботинки, обвел взглядом квартиру. Сразу видно руку женщины: какой-то домашний уют, симпатичные узорчики на стенах, крючок под ключи с искусственной позолотой. Берков пожал протянутую руку, клятвенно пообещал возобновить общение и уже было взялся за ручку, но остановился. — А что с Карельским? Денис непонимающе свел брови: — А что с ним? И Егор промолчал. Не стал ворошить чужое гнездо, он и свое-то починил с трудом, а уж в дела Антона лезть себе дороже. Карельский все-таки с головой на плечах, а Денис и вовсе женится, нечего тут узнавать. — Да так, просто передай ему привет. До встречи! Дверь с тихим щелчком закрылась за спиной, и Берков наконец-то почувствовал себя целым. Дождь закончился, Берлин накрыло солнце.