Баг с любовью

Если меня не ждут ни в одном доме, Значит, я никого не пустил в душу. И если ты не знаешь мой номер, Значит, мой номер тебе не нужен.

      Пауза затягивалась, и Айвовский, кажется, от всей этой дурацкой ситуации сжевал губы до крови. По всем канонам это всё должно было перетечь если не в признание, то в какой-нибудь содержательный намек на чувства, но Антон никогда не жил в рамках, а законы жанра умело отодвигал размышлениями. Это не то, к чему они должны были прийти за эту неделю, и даже не то, к чему можно было стремиться в дальнейшем, и он четко разграничивал свои романтические мечтания от непошатнувшейся реальности. Они всё еще раскиданы по разным берегам, а лодок рядом не было, да и грести он не умел. — Я просто взываю к голосу разума. Шути, сколько угодно, но для меня это чересчур. Ворон улыбнулся, подкинул зернышко кукурузы в воздух, а потом словил губами, довольно облизываясь. — А мне кажется, что ты врешь. — Вру? — Ага, — он снова окинул Антона взглядом, подмигнул по-мальчишески азартно и привстал с дивана, расслабленно вытягивая руки к потолку, — я спать, фильм мы всё равно не смотрим. Уже в дверях обернулся, обнимая тарелку руками: — Мой тебе совет, не играй в покер на деньги, сдерут всё до нитки. — А? Ворон дернул плечом, щелкнул выключателем, и комната исчезла в темноте зимней ночи. Лишь птичье очертание в проёме и свет луны из гостиной. — Ты не умеешь блефовать. Спокойной ночи. Айвовский даже не успел ответить. Так и замер, вслушиваясь в тишину.       Утром он поступил действительно по-взрослому: по квартире передвигался на цыпочках, завтрак гордо унес в комнату, еле выдавливая из себя: «Доброе утро», а там и вовсе заперся в студии, закрывшись на все замки. Вместо очередного погружения в искусство лег прямо на холодный пол, включил в колонках The XX и бесконечно долго валялся, рисуя узоры пальцами на животе. Антон и раньше прятался от мира, нырял в музыку, рыдал у мольберта и ладонью в красках оставлял отпечатки на белых деревянных досках, а потом по часу убирался, вымывая следы своего безумства. Сейчас же без слез и выматывающей печали. Просто бесцельно глазел на черный потолок, рассматривая трещины. Он сам от себя иногда требовал рефлексии и мог по часу втыкать в пустоту, расслабленно выдыхая в такт песен, и целую вечность обдумывать то или иное решение. В такие моменты Антон дрейфовал на волнах долгих размышлений, кусал локти и мог свихнуться от переживаний, но подавлял все признаки накатывающего безумия и продолжал взвешивать и высчитывать. Представлял все пути отхода, чертил в голове линии и строил маршруты на ближайшее будущее и крутился в этом до тех пор, пока не отпускало. Это всё пошло еще с детства, когда эмоциональные всплески только начали набирать обороты, все проблемы казались нерешаемыми, а принимаемые действия — тупиковыми. Обычно Айвовский, возвращаясь с очередной выматывающей тренировки, кидал сумки со спортивной формой на пол, а потом плюхался следом, утыкаясь носом в паркет, и долго ныл, вытаскивая из себя боль прожитого дня. Он уже тогда понял, что сдается, что не способен перебороть себя и слепить из костей и мышц тот идеал, который ждала от него семья, и, обруганный и засмеянный тренерами и со-танцорами, желал лишь одного — уйти от реальности. И при первой возможности Антон так и поступил: забил в колокола, побросал вещи в чемодан и съехал. А там уже то, о чём не так давно вкратце рассказал Беркову: художка, первые заказы, взрослая жизнь. Он не стал вдаваться в подробности и объяснять, что жил потом у тётки три года, что забывал и пить, и есть, что скатился в анорексию, а дальше — несколько месяцев непрекращающихся уколов и синяки от катетера на сгибе локтей. Айвовский любил говорить обо всём, но вот это тщательно скрывал, стараясь не вспоминать, как долго строил фундамент здорового тела и как сложно взять в руки вилку, когда каждый грамм веса кажется фатальным. Не сказал и о том, что с родителями до сих пор по лезвию ножа ходят, что каждый разговор — попытка забыть всё то, что убило в Антоне юность раньше, чем построило. Он корил их за то, что в школьные годы лишь в поездках с классом мог в полной мере ощутить эту сладость, но потом, приезжая домой, в очередной раз выслушивал лекции об упущенных возможностях и о своем несуществующем таланте. Они видели в нём солиста, а он — лишь отблеск от света софитов. В окна пробивалось дневное солнце, а шторы он не купил — любил день чистой, невинной любовью и оградил свое место силы от любых теней. Ему до вечера и рисовалось приятнее, и мазки выходили изысканней, и оттенки ложились грамотней, оттого он и перестал по ночам горбатиться. Разве что в особенно трудные (или чересчур счастливые) времена брал в руки кисть и забывался. Антон знал, что на сегодня есть несколько встреч по работе, и как бы ему ни хотелось прятаться, он не может себе позволить эту роскошь: за квартплату еще не уплачено, да и счета за коммуналку в этом месяце превышают его стандартные нормы. Он бы не смог взять с Ворона деньги, не решился бы, но всё равно в глубине души мечтал, чтобы тот остался подольше, чтобы Айвовский и дальше снимал с карты суммы на двоих и кормил не только самого себя. Он убежал в душ, провел там долгие полчаса и впервые не сумел настроиться на нужный лад. От вороха мыслей возбуждение сносило мгновенно, и Антон так и не смог кончить, вяло двигая рукой. Тело просило не этого, и он бросил печальные попытки хоть чем-то скрыть досаду от проведенной в непонимании ночи, наскоро домылся, промокнул волосы полотенцем и ушел одеваться, все еще пребывая в эпицентре сомнений: то в голову опять прилетит образ Ворона, то снова заявятся обрывки их вечернего разговора. Айвовский даже не обратил внимание на то, что надевает. Так и собрался выходить в голубых джинсах с дырявыми коленками, пока не вспомнил, что на улице под минус двадцать. — Ты так и будешь меня игнорировать? — Ворон выцепил Айвовского у дверей, когда тот натягивал кроссовку. Часы уже давно перебежали за двенадцать, зимнее солнце все еще пробивало стеклопакеты. Антон не то чтобы избегал встреч, но после их ночных бесед чувствовал себя так, как будто его расковыряли. Он всегда недоверчиво относился к натуралам, особенно после истории с Мудаком Викторовичем, и строго-настрого запретил себе влюбляться в таких мужчин, а теперь пожинал плоды. Айвовский и ночью-то по квартире передвигался тенью, суетливо отнекиваясь от вороньих нападок, и заснул, зарывшись лицом в подушку. Он слишком много откровенности себе позволил, перешёл черту, которую сам себе установил. И сейчас он только и мог корить себя за то, что его всегда ведет не в ту сторону и не на тех людей. — Я не игнорирую. — Мы завтракали всегда вместе, а сегодня ты сбежал к себе с тарелкой. — У меня много работы. — Антон шкодливо прятал глаза, не смотрел на Ворона и вообще старался убраться куда подальше. — Твоя работа появилась до того, как ты мне вчера глазки строил, или после? Айвовский округлил то самое, о чем говорили: — Я? Да я ничего не строил! Ворон по-детски усмехнулся, приткнулся почти вплотную, выбивая воздух из груди, отчего Антон и вовсе вжался костлявыми лопатками в дверь. — А почему тогда краснеешь? Он и рад бы не краснеть, но как тут справишься, когда тебя так и гнут раком. Ему и без того дышится труднее рядом с ним, а теперь и эти выстрелы в упор, когда для уворота места нет, когда для отступления не хватает сил. — Слушай, я не понимаю, чего ты добиваешься. Я гей, ты это знаешь? Знаешь. И всё равно играешь в какие-то непонятные игры. Прекрати, ладно? Птичка еще шире растянула рот в улыбке, но Антон вовремя выставил блок: и на эмоции, и на Ворона. Резко вытолкнул ладонь, отпихивая от себя, и наконец-то почувствовал, что может спокойно стоять, не чувствуя чужое дыхание на губах. — Эй, больно вообще-то! Мелкий нахал тер грудь рукой и куксился. Как будто не он сам довел до такого, а получил ни за что, совершенно незаслуженно. — Послушай, Милан, — Айвовский распрямил спину, впервые, кажется, обращаясь по имени, пробуя новое на вкус, и за долгое время наконец-то вспомнил, что он — старше, — я не знаю, что с тобой произошло за эти дни, но если ты не забыл, то это именно ТЫ мне любезно напомнил, что оторвешь мне руки, если полезу. Так вот, сообщаю тебе безрадостную новость. Да, я люблю трахаться с мужиками, да, мне нравится делать минет, да, я «поганый гомосек», или как там ты меня называл. Но я не люблю, когда за мой счет кто-то развлекается, — Антон гордо чеканил слово за словом то, что давно хотел высказать, не замечая, как из претензий к пташке перешел на всё, что в последние полгода его убивало. — Мне надоело упарываться от всего этого, а тут еще ты пристал со своими подколами. За-е-ба-ло! Я спать нормально не могу, устал дрочить на парней, которые через день-два то жену притащат, то к какой-нибудь Маше-Даше свалят. Хватит! — он замолчал, понимая, что переборщил, выдавил слишком многое из того, что не должен был, и теперь чувствовал себя не лучше, чем до своего бравого монолога. Посмотреть на Ворона так и не решился. Выхватил куртку с крючка и развернулся, нащупывая холодными пальцами замок. За дверь вылетел пулей, но как-то замер, чувствуя, как спину продолжает прожигать птичий взгляд. Закрыть бы дверь и уйти, но Антон продолжал рвано дышать, как после пробежки, и облизывать губы, рассматривая плитку в подъезде. — Ты на меня дрочил? — А? — Айвовский застыл, поворачиваясь на голос. Он опять змея, а временный жилец — в очередной раз факир в тюрбане. Ворон не улыбался, и от прежней задорности и след простыл. — Ты. На. Меня. Дрочил? Кварцевая лампа мигала, как в триллере, сквозняком тянуло от окна, где-то на первом этаже открылся лифт. — Это что, шутка такая? — Ответь. Антону, собственно, терять было нечего: через три дня Ворон съедет, а он останется один. Не перед кем будет потом стыдиться, не от кого прятаться. Птичка улетит из гнездышка и забудет его, как страшный сон. А Айвовский как-то переживет это всё, не впервой с таким сталкиваться. Он же… влюбчивый. Найдет себе другого. Он сглотнул и выпалил гордо, словно защищая криво-косо написанный диплом, но своими силами, сжимая ручку двери: — Да. Какие-то проблемы? И захлопнул, сбегая вниз по лестнице. В голову сразу пришел Берков. Тому тоже в своё время вылили на голову что-то подобное, а теперь Айвовский поступает так же, как мрачный Ромка в черной водолазке под горло и с рогаликами кудрей. Загоняет человека в угол.

***

      Вот он опять у Куза, глотает вино в обеденное время, пялится в стену и в очередной раз жалеет себя. — Если ты не скажешь, что произошло, то я не смогу ничем помочь. Куз разложил на столе купюры, пересчитывая выручку, и изредка посматривал на Антона. Они сидели в кабинете, играя в молчанку уже с десятую минуту, а Виктор так и не смог понять, отчего такая трагедия на лице у мальчишки. Сейчас он выглядел не таким взрослым, каким пытался быть в глазах окружающих. Куз помнил его ребёнком, и тот всегда стремился вырасти раньше времени, отделиться от семьи и улететь. Антон умел размышлять, и это нравилось Виктору больше всего. Он любил парня отцовской любовью и в свое время сам озаботился тем, чтобы чадо его приятеля по колледжу — с Айвовским-старшим оканчивали — не нарвалось на неприятности. — Ну, брось, Тоша, что случилось? Кого хороним? — Мой талант вестись на бесполезное, — очередной глоток вина. — И что его убило? — Племянник твой! — он дернул ногой так, как будто пытался забить мяч в ворота. — И зачем я вообще на это дерьмо подписался? Жил бы себе один, без этих проблем, а теперь вылезай из всего этого. Ты знаешь, что он у меня спросил? Куз кивнул, напрашиваясь на ответ. — А вот лучше не знать, здоровее будешь. — Ну, хочешь, я ему выговор сделаю? Нечего моих обижать. Антон нахмурился: — Мы не в детском саду, сам справлюсь. Да и что ты ему можешь сказать? — Да черт знает… — Виктор почесал подбородок, задумчиво всматриваясь в деньги. Он всегда в прибыли, бизнес в центре культурной столицы процветал. — Не хочу домой сегодня. Может, у тебя переночую? — Ага, разбежался. Может, еще к нам с женой в кровать ляжешь? — Может, и лягу. — Я, конечно, такой себе советчик, но ты не спеши с выводами. Милька дурной иногда, как ляпнет что-нибудь, потом ходит, стыдится. — Стыда в нем днем с огнем не сыщешь, — и смешок нервный, пошатанный градусами вина в теле. — Брось, он и правда из себя порой строит не пойми кого, но он не плохой породы парень. Антон сжал губы, но тут Виктор был прав: Ворона не портили ни глупые, чуть детские шутки, ни уличные, гоп-стоповские замашки. Он не казался дикарем и не свинтил из квартиры, трясясь от негодования. И кроме своих «гомосеков», собственно, ничем и не затронул чуткий внутренний мир Айвовского. В нём даже было то, что обычно становилось ключевым звеном при выборе партнера, но вот от главной проблемы скрыться все равно не хватит сил. — Он мне нравится. Виктор как ни в чем не бывало перекладывал пятитысячные из стопки в стопку, смачивая пальцы слюной. — Понял уже, ты же у нас без причины дядю не навещаешь, а тут как раз такой повод наметился. — Ты мне не дядя. — Вообще-то, если быть точным, — отчеканил грозно, — мы не родственники, но люблю тебя, как родного. Так что почаще бы забегал в гости. — Прости, виноват, обещаю исправиться. — Ты с Милей лучше реши все вопросы. Антон хмыкнул: — Тут и решать нечего. Он не гей, я не хрупкая барышня. — А с чего ты решил, что ему нравятся хрупкие барышни? Айвовский задумался. В целом, такой информации не поступало, да и не разговаривали они об этом. Об учебе болтали, о проектах, о жизни, но не о личном. Антон-то и птичьи попытки выведать про Мудака Викторовича пресек на корню, а потом и вовсе перестал отвечать на всё, что могло снова вернуть их к началу. Сомневался, что сахалинский мальчишка мог по достоинству оценить светские беседы о голубой стороне его бытности. Он уставился в ноги, рассматривая светлый кожзам. Ну, может, и не принцессы ему нравятся. А кто? Ворон вот лыжами увлекался, не исключено, ему и поспортивнее девочки нравятся. Или, наоборот, пышечкам глазки строит. — На, смотри, — перед носом возник телефон. На фото — мелкий птенец в костюме, с лентой выпускника через плечо, еще не с отросшими патлами и белозубой улыбкой, рядом — такой же мальчишка, только без школьного лоска, в длинной оверсайз футболке на тощем тельце и узких джинсах. Обнимаются в кадре, а позади — толпы таких же «отмучившихся» с букетами. — Это что? — Это не «что», это Светка, у них любовь-морковь была. Только ни слова Мильке, а то он потом как покатит бочку, не отобьюсь. Антон, распахнув глаза, ткнулся в экран. В «Светке» едва можно было опознать Светку. Вот на какого-нибудь «Мишу» — вполне, но не на девчонку. Плечи не по-девичьи угловатые, широкие, лицо без детского румянца, ни грамма косметики. Улыбается, но от этого миловидность не просвечивает невинными штрихами, а только затемняется коротким ежиком светлых волос. — Нервничаешь, а? — Виктор обвязал стопки банкнот тонкой резинкой, достал конверты и принялся раскладывать по местам. Основные доходы приходили безналом, но наличка всегда пересчитывалась вручную. Он доверял сотрудникам всё, вплоть до замены разбитой посуды, подписания актов и отправки счетов, но к выручкам относился серьезно, с такими вещами лучше держать ухо востро. — Это точно не «Миша» или «Дима»? На тихое хихиканье Куза не отреагировал. — Точно-точно, зуб даю. — Но она же как… Виктор перебил: — Как мальчишка? Ага. — Но это всё равно не отменяет тот факт, что она девушка. — Не отменяет, — согласился, черкая подписи на задниках конверта, — но это как минимум хороший толчок, чтобы разобраться, не правда ли?       Антон не понимал, к чему тут эти дешёвые мыльно-оперные выяснения отношений и зачем совершать поступки, которые в эпилоге их не-случившегося-странного-романа ни к чему не приведут. Мальчишка — детонатор, ведомый своими непонятными, одному ему известными, принципами, с четко очерченной границей правильного и неправильного, а взрывать свою психику Айвовский не стремился. Достаточно того, что он успел натворить, завлеченный томной поволокой птичьих глаз и теперь не знающий, куда прятать глаза от стыда.       Его всегда циклично прибивало к другим: вычурно мужественным, твердолобым, с легкими прорезями морщин-предательниц, выдающих незаметные признаки «не первой свежести». И если из этого перманентного уравнения он еще мог позволить себе замену одной-двух переменных, то убрать все три — ни разу. А здесь — другая кровь, молодая, горячая. По жилам — ядовитая черная смоль едких подколов и мелочных упреков. Тут хотелось без остатка, без губительного сопротивления, без взаимных признаний. Просто хотелось.       Если бы Антону позволили, он купил бы клетку для Ворона и сам бы стал ему кормом.

***

      Он пообещал себе, что молнией метнется в квартиру, заберет акварельную бумагу, буковые кисти, несколько плиток мягкой краски и сбежит, черканув коротенькую записку. Не сможет Антон провести еще одну ночь там, где за соседней стенкой спит причина его сожалений, кутаясь в тонкий плед. И плевать, что он сбегает из собственной квартиры, оставляя за спиной прозрачность их недавней ссоры, свой агрессивный выпад и четкий, недрогнувший голос на «да».       В прихожей пахло розмарином и жареной рыбой в панировке. Айвовский с боязнью окинул вешалку, то ли ожидая, что гость исчез, то ли надеясь, что он залил цементом куртку, и теперь поселится здесь навечно. Она не испарилась, висела, не сдвинутая ни на сантиметр, значит, где-то в глубине квартиры прячется маленькая, дерзкая птичка, сумевшая превратить несгибаемого художника в трясущегося от переживаний параноика.       Он стянул обувь, скинул серый, ватный пуховик на пуф и робко шагнул, стараясь не шуметь. Ему хотелось исчезнуть безболезненно незаметно, трусливо забирая с собой недосказанность.       В комнате пахло акрилом, елью-крошкой, которая как-то уютно приткнулась у стены, и медиумом. За окном — настоящий снегопад. Застилает город белой пленкой. Еще пару недель, и влетят в зимние праздники, зальются горячительным, в коконах укутаются до январских рабочих, а у Антона из этого восторга — лишь зеленая малютка да леденящая корка внутри. Ему бы забыть весь этот птичий бред, зарыться с головой в проекты, не дать кистям сохнуть и в конце концов пережить.