2. Макар плюс Серёжа равняется вопрос
11 декабря 2018 г., 22:01
— Эх, Серёга, Серёга, — тяжко вздыхал Гусь, пока они с Сыроежкиным шли к дому. — Долбоёб ты, Серёга. До шестнадцати лет дожил, а ума не набрался. Это ж надо было — робота вместо себя в школу отправить!
— Кто бы говорил! Тоже мне, примерный ученик нашёлся, — буркнул в ответ Серёжа и остановился. Его трясло, голова раскалывалась, дыхания не хватало.
— Ой, дурак! Я хоть по помойкам не шарюсь и в подъездах не ночую, — крякнул Макар, взваливая Сыроежкина себе на плечо. До дома было уже близко, а Гусев был парень крупный и сильный. У лифтов сгрузил свою ношу на пол, прислонил к стене и нажал на кнопку вызова. — У тебя дома хоть кто-нибудь есть? — и на всякий случай стал шарить по Серёжиным карманам в поисках ключей.
— Нет у меня никого. И ключей нет, — сказал Сыроежкин пока они поднимались на этаж. — Эти не подходят, отец замки везде сменил.
— Ладно, тогда ко мне, — Гусев нажал кнопку теперь уже своего этажа.
Дома первым делом Макар потащил Серёжу мыться.
— Раздевайся, давай, если сам можешь. Я врача сейчас вызову, а от тебя несёт за километр. Да и дрожишь весь.
— Не надо врача, я отлежусь и домой пойду, — просипел Сыроежкин.
— Тебя не спрашивали, твоё дело в ванну залезть, — Гусев уже набирал номер поликлиники. У Серёжи из груди вырвался лающий кашель. — Во-во, отлежится он.
Вызвав доктора и узнав, что тот будет не раньше, чем через три часа, Макар принялся помогать Серёже. В два счёта раздел его, пока набиралась ванна, с отвращением вышвырнул за дверь толстовку.
— Во вонища-то! У меня майка вся пропахла, пока тебя тащил. Ты где так уделался-то?
— На помойке нашёл, выкини, — с трудом выдохнул Серёжа. Он наконец забрался в ванну, с блаженным видом откинулся на бортик, по шею утопая в пене.
— Бля-а! Фу! — на всякий случай Макар стянул и свою майку и запихнул её в стиралку вместе с Серёжиной одеждой. — Серёга, ты мыться будешь или спать тут собираешься? — Серёжу перестал бить озноб, поэтому он просто лежал с закрытыми глазами в тёплой воде и ни на что не реагировал. — Ладно, я тебя сам помою, — Гусев взял мочалку, вылил на неё побольше геля и завис, не решаясь прикоснуться к приятелю. Любовался на грязную Серёжину мордашку, засаленные пряди светлых кудрей и с трудом удерживался от того, чтобы припасть к приоткрытым пухлым губам, из которых вырывалось свистящее дыхание.
— Дай мочалку, Макар, и выйди. Пожалуйста, — всё так же не открывая глаз, Серёжа протянул руку за банной принадлежностью.
— На, я тебе одежду чистую принесу счас, — Гусев не стал спорить с Серёжей и вышел за дверь. Боялся не сдержаться. Не приставать же к больному человеку — нехорошо это как-то, не по-людски.
Через сорок минут Сыроежкин, замотанный в одеяло сидел у Гуся на кровати, доедал очередной бутерброд с колбасой и запивал его горячим чаем. А Макар сушил ему волосы феном и пытался изобразить на Серёжиной голове с помощью массажной щётки нечто вроде укладки. Это маленькое невинное удовольствие, решил Гусев, он вполне может себе позволить. Тем более, что к волосам Сыроежкина он всегда испытывал слабость. Мягкие блондинистые вихры, которые Серёжа, вопреки моде, никогда не стриг коротко, чем-то даже напоминали женскую причёску. Если бы он ещё не ходил вечно лохматым, то вполне мог сойти за мужской вариант Мерилин Монро.
— Слышь, Сыроега, — не отрываясь от своего занятия поинтересовался у Серёжи доморощенный стилист, — а чего у тебя всё тело в синяках? Я заметил, когда ты в ванной раздевался. Тебя что, били? Скажи кто — я этому уроду харю-то подправлю, — Сыроежкин в ответ на такую наивность чуть не подавился от возмущения.
— Ну, Гусь, можешь прямо сейчас начинать, — просипел малость охреневший Серёжа.
— Не понял?
— Чего тут непонятного? Большинство синяков ты мне и поставил.
— Ты чего говоришь такое? — вылупил на него глаза Макар и даже фен от удивления выключил. — Я тебя не бил никогда. Пальцем не тронул.
— Не бил, — вздохнул Сыроежкин, — но вот трогать — трогал. И не только пальцем. Ты ж меня постоянно пихаешь, толкаешь, щипаешь… Вот и результат. Я такой последние лет пять хожу. Просто одежда скрывает. Я её специально подбираю.
Это было правдой. Серёжа, несмотря на хорошую фигуру, никогда не оголялся. Вещи обтягивающие он носил, но всегда с длинными рукавами, по горло. Шорты, даже длинные, летом не надевал. Бассейн посещал раз в год по завету в гордом одиночестве, в смысле, чтоб там никаких знакомых не было. Не загорал летом, оставаясь весь год бледным как моль. И в дни школьной физкультуры надевал спортивную футболку под школьную форму, чтобы не светить в раздевалке своими отметинами перед одноклассниками. И вовсе ему не стыдно было. Причина такого поведения имела личный характер. И чтобы её понять, имеет смысл оглянуться на всю историю взаимоотношений Макара Гусева и Серёжи Сыроежкина.
***
Итак, в начальной школе они были друзьями. На линейке первого сентября в первом классе маленький рыжий мальчик, на год старше своих одноклассников, оказался рядом с кучерявым блондинчиком, который всё время смеялся и рассказывал всем, находящимся в непосредственной от него близости, разные небылицы. Дети ему не верили, подсмеивались, а он обижался. Дулся целых пару минут, а потом принимался транслировать свои фантазии в мир с удвоенной силой. Макару так понравился новый одноклассник, что он не раздумывая предложил ему дружить. Мальчик Серёжа тут же согласился и уже на правах друга плотно присел на уши товарищу, найдя в нём самого благодарного и преданного слушателя. А Макар, в свою очередь, из кожи вон лез, лишь бы заставить своего друга смеяться. В такие моменты Макару казалось, будто солнце с неба перемещалось куда-то в область Серёжиной светлой головы и оттуда грело и освещало всё вокруг, а его, Макара, — в особенности. И Гусев старательно смешил Сыроежкина, пародировал одноклассников, учителей, рассказывал анекдоты, изображал из себя старого одесского еврея (припоминая дальнюю родню, у которой периодически гостил летом), даже выставлять на посмешище самого себя иногда не брезговал. Одно расстраивало Макара — учительница рассадила их с Серёжей уже на второй неделе занятий в первом классе и ни в какую не соглашалась отменить своё решение все четыре года обучения в началке. Мотивировала это плохим влиянием друзей на успеваемость друг друга. И была права. То, что со стороны Макара это была не совсем дружба, первой начала догадываться его мама. Когда в доме уже третий год подряд разговоров только и было, что о Серёже Сыроежкине, а сам соседский мальчик уже практически поселился у них в квартире. Не заметить, какими глазами смотрит на Серёжу её сын, как буквально ходит за ним по пятам и старается всё время обнять, Валентина Ивановна просто не могла. И ей это очень не понравилось. Не сам Серёжа, нет, а именно отношение к нему Макара. Дело было даже не в возможной нетрадиционной ориентации отпрыска, об этом говорить было ещё рано. Чувства её сына явно не находили отклика. Было заметно, что Макар переживает, в силу возраста не может ещё четко сформулировать что не так, но уже страдает от безответной любви. И Валентина Ивановна всеми силами стала налаживать контакт с другими соседями по дому — семьёй Корольковых. Вова Корольков был соседом Макара по парте. Умный, серьёзный и безотказный, он по собственной инициативе занимался с Макаром русским и математикой, с которыми у того были проблемы, и вообще помогал по учёбе по первой же просьбе Макара или его мамы. Совершенно бесплатно. Даже игрушки, книжки и сладости, которыми благодарная мама Гусева старалась одарить бескорыстного Вову, он отказывался принимать. Но что самое ценное, Корольков смотрел на Гусева так, как сам Макар — на Сыроежкина. Поэтому стараниями Валентины Ивановны семейство Корольковых с сыном, а потом уже и Вова сам по себе, были частыми гостями в квартире Гусевых. Особенно, когда там не было Сыроежкина. Время шло, посеянные семена взошли, и к концу четвёртого класса Гусев с Корольковым стали действительно хорошими друзьями. Именно Вове Макар мог доверить то, что не хотел говорить Серёже, защищал низкорослого и щуплого друга от любых хулиганских поползновений школьной и дворовой гопоты, и так распиарил его умственные способности, что одноклассники и учителя хором признали в скромном Вове интеллектуального лидера класса и даже лестный ник «профессор» за ним закрепился. А вот отношения с Серёжей к началу пятого класса дали трещину. Дело в том, что двенадцатилетний Макар понял вдруг, что испытывает к Сыроежкину не только дружеские чувства. Ему хочется его трогать. Нежно прикасаться, крепко обнимать, целовать в губы. А ещё Серёжа ему снится. Иногда даже без одежды, хотя в таком виде они никогда друг друга раньше не видели. Другие мальчики тоже нравились Макару, например, тот же Вова Корольков. Только любые непристойные мысли в Вовину сторону Гусев давил на корню. Должно же быть что-то святое в этом мире? Для Макара — это была дружба с Корольковым. Без всякой гомосятины. Макар с трудом смирился, что он не такой, как остальные мальчики. Не хотел он быть геем. Хорошо, теперь слово есть не обидное для таких как он, а то раньше всё гомосеками да пидарасами называли. «Пидарас» — вообще ругательство. Значит — это плохо, когда парню нравятся другие парни? Чем хорошим обзываться ведь не будут… Макар далеко не сразу нашёл для себя ответы на эти вопросы и примирился с собственной природой. Поначалу он злился. На себя, на весь мир, на Серёжу. На Серёжу в особенности, потому как чувства к нему подавить не получалось совершенно. Влечение лавиной прорывалось из подсознательного, каждую ночь транслируя прямо в мозг несчастному Гусеву мокрые сны с участием Сыроежкина, заставляло дерзить любимому другу и огрызаться на него, прикосновения, что призваны дарить ласку и удовольствие любимому, превратились в болезненные тычки, щипки, якобы дружеские удары и затрещины. Жизнь Макара потихоньку превращалась в ад, постепенно затягивая в преисподнюю и ничего не понимающего Серёжу. Серёжа плакал по ночам, вспоминая как лучший и единственный друг переменился к нему. Стал говорить обидные слова, причинять боль, грубо обращался, пихал, толкал, шпынял… А ведь так хочется, чтобы стало как раньше. Макар был тогда с ним добрым, заботливым и весёлым, не то, что теперь. Точка невозврата была пройдена в конце шестого класса. Гусев подкараулил как-то Сыроежкина на лестнице в их подъезде. Прижал к перилам, которые больно врезались Серёже в поясницу, стал смеяться над его фамилией, коверкая на разный и не всегда пристойный лад, укусил за мочку уха, сильно впился пальцами в ляжку, отшлёпал со всей дури по попе неизвестно за что. Серёжа тогда собрался с силами и оттолкнул нахального Гуся, а сам сбежал. Позже, перед сном, Серёжа заперся у себя в комнате, разделся догола и стал осматривать себя в большое зеркало. К старым синякам и ссадинам прибавились новые — след от перил пониже спины, синие отметины от пальцев на внутренней стороне бедра, почти у самой мошонки, припухшая мочка правого уха. И попа красная до сих пор. Серёжа обводил синие и красные пятна пальцами, поглаживая пострадавшие места, вспоминал горячее дыхание на своей шее, тепло прижавшегося к нему тела, болезненные прикосновения. Он возбудился, глядя на следы тесного общения с бывшим лучшим другом на своём теле, и стал ласкать себя. Представлял, что бы он чувствовал, если бы Макар был с ним менее груб. С тех пор все Серёжины фантазии, когда он занимался самоудовлетворением, были связаны с Гусевым. А в реальности Сыроежкин стал намеренно дразнить и задевать Макара, провоцировать его агрессию в свой адрес, чтобы заполучить такой желанный тактильный контакт, пусть и в болезненной форме. Последствия этого близкого общения он берёг и тщательно скрывал от чужих глаз под специально подобранной одеждой, извлекая их на свет божий только в полном уединении.***
— Чего молчишь-то? Совесть заела? — съязвил по привычке Сыроежкин. Гусь сидел рядом на кровати с таким лицом, как будто у него кто-то умер, смотрел в пустоту и не проронил ни звука. — Прости, — наконец прошептал он всё также глядя в никуда. — Клянусь, больше по моей вине ни одного синяка на тебе не появится. — Нет! — почти выкрикнул, насколько позволял осипший голос, Сыроежкин. И только потом сообразил, что сказал. Покраснел, побледнел и стал придумывать себе оправдание. — Что «нет»? — удивился Макар. — В смысле, забей, я уже привык давно и не обращаю внимания, — неубедительно промямлил Серёжа. Он испугался, что Гусь теперь решит исправиться и вообще будет держаться он него на гигиеническом расстоянии. — Как к такому можно привыкнуть?! — не поверил Гусев. Он был в ужасе от того, что, оказывается, неосознанно творил столько лет с любимым человеком. Тело которого хотелось холить и лелеять, а не оставлять на нём синяки и ссадины. И если Серёжа его извинил или был близок к этому, то сам Макар простить себя так просто не мог. — Ладно, ложись, температуру меряй, — Гусев решил сменить неприятную им обоим тему. В конце концов, исправляться делом нужно, а не словами. И протянул Сыроежкину градусник. Серёжа лёг и вскоре заснул. Впервые за последнюю неделю в чистоте и комфорте. Только вот снились ему кошмары. Во сне Гусь с Электроником, держась за руки, уходили куда-то прочь от Серёжи. «Я теперь с ним дружить буду, — говорил, обернувшийся на Серёжу, Макар, — он не такой придурок, и выглядит точь-в-точь как ты. Человека из него сделаю, раз из тебя не получилось». Серёжа хотел догнать друга, сказать ему, что он ошибается. Но тело и голос не повиновались Сыроежкину. Всё, что он мог — просто стоять и смотреть. «Макар — настоящий мужик, Серёжа, — вторил Гусеву Электроник из сна. — А ты — просто слабак, и место тебе — на помойке. Я лучше тебя и никогда с тобой не буду». Смысл последней фразы, проснувшийся в слезах и соплях Серёжа не понял. Точнее, не понял, почему во сне было так обидно от этих слов. Глупость же, как и любое сновидение. На шум прибежал из кухни Гусь, стал успокаивать Серёжу, даже обнял. Сыроежкин вцепился в него и отпускать не хотел. Только звонок в дверь спас Макара из железного хвата — пришёл врач. За выходные Сыроежкин более-менее оклемался и пошёл в школу — конец года, как никак, экзамены на носу. В школе у него, как и пророчил Витька Смирнов, началась «весёлая жизнь». Но когда это Серёже везло?
