Стать человеком

      Сколько времени Серёжа провалялся без штанов на голой земле, он не знал. Может, пять минут, а может, и двадцать пять. Ночь была прохладная, земля ещё не прогрелась, и Серёжа очень замёрз. Собравшись, наконец-то, с силами, он встал на ноги, но тут же вынужден был снова опустился на карачки — его шатало. Пришлось в поисках одежды по полянке передвигаться ползком. К счастью, долго мучиться не пришлось — вещи нашлись быстро. Покатавшись по траве с боку на бок, Серёжа смог надеть на грязное липкое тело трусы и джинсы, потом сунул телефон в карман куртки и поставил себе промежуточную задачу: добраться до скамейки на дорожке парка.       Идти прямо опять не получилось — качало его всё также сильно. Вдобавок усилилась тошнота, бросило в холодный пот, а уши как ватой заложило. Это беспокоило Сыроежкина даже больше ноющей задницы, потому что серьёзно осложняло его перемещение в пространстве. Потом его всё же вывернуло и на какое-то время Серёжа почувствовал облегчение, чем не преминул тут же воспользоваться — в два этапа дополз до вожделенной скамейки. Насколько позволяла длина этой садовой мебели, он вытянулся и даже почувствовал себя немного лучше. Вероятно, когда его приложили о дерево, Серёжа получил сотрясение мозга. А с сотрясением полагается лежать. Вообще, счастье, что он легко отделался — его могли убить или покалечить. А так, всего лишь сотряс, ну, и трещина прямой кишки, наверное, — он видел кровь, но совсем немного.       Однако, перед Серёжей по прежнему стояли две проблемы — необходимость как-то добраться до дома, иначе за ночь на скамейке он просто замёрзнет. И вторая — в таком виде нельзя показаться на глаза родителям — догадаются, что с ним произошло, потащат в полицию… этого хотелось избежать всеми силами. И не только из-за угроз насильников. Серёжа хотел просто поскорее забыть весь сегодняшний кошмар и никогда его больше не вспоминать. А из этого следовало ещё одно обстоятельство — он не мог вызвать скорую. У Серёжи при себе ученический билет, то есть он несовершеннолетний, а значит из больницы сообщат родителям. А вдруг врачи ещё и в полицию обратятся?       Поэтому, как только в голове у него немного прояснилось, Серёжа написал родителям, что сегодня ночует у девушки. Чтоб сами не беспокоились и его не беспокоили. А дальше встал вопрос «что делать дальше?» Надо было как-то попасть в свой гараж. Сделать это сейчас без посторонней помощи Серёже не представлялось возможным. И он набрал номер Эла.       — Да, Серёж, почему ты звонишь в такое время? — голос по ту сторону трубки был усталый и, как показалось Серёже, очень грустный.       — Прости за беспокойство, Эл. Я тут, в парке. Мне, представляешь, тут какие-то придурки по башке настучали, — Серёжа нервно хихикнул. — Помоги мне, пожалуйста, до гаража своего добраться, а? Штормит сильно. Сотрясение, наверно…       — Это не смешно, Серёж. Ложись спать.       — Я не вру, Эл… — у Сыроежкина внутри всё похолодело — Элек ему не верит. И не придёт.       — Тогда, — пауза, — вызови скорую.       — Я не могу скорую, они сообщат родителям… Мне просто надо дойти до гаража, Эл… Помоги мне… Пожалуйста, — Серёже было трудно говорить, его душили подступившие к горлу слёзы.       — Родители и должны знать. Им, кстати, — пауза, — ты тоже можешь позвонить. Если, — пауза, — с тобой действительно, — пауза, — что-то случилось.       — Нет, Эл, я не могу… сказать… что меня… и… Эл, приходи, — Серёжа не удержался и начал всхлипывать.       — Иди домой, — пауза. — Пока.       Связь прервалась. Сыроежкин сквозь слёзы смотрел на экран смартфона, оповещающий, что вызов завершён. А «по ту сторону трубки» в аэропорту Шереметьево Элек Громов обеими руками закрывал себе рот, чтоб хоть так сдержать рыдания и окончательно не потерять лицо перед близкими. Они с профессором и Машей только что прошли регистрацию на рейс во Франкфурт-на-Майне.

***

      — Гусь, прости… я…       — Серёга, что случилось, ты где? — Макар, как ни странно, взял трубку сразу и тут же переполошился, не давая Сыроежкину договорить.       — В парке…       — Блять! Я щас буду, сделай так, чтоб я тебя видел на картах Гугла, — Гусев пыхтел и кряхтел пока говорил, видно, параллельно одевался. — А то парк большой.       — Хорошо… я на скамейке… где-то… — Сыроежкин был уверен, что Гусь после всего, что он устроил сегодня в школе, тоже пошлёт его, и позвонил больше для очистки совести. Ан нет… Гусь его никогда не предавал. Хотя, то, что это именно он заварил всю эту кашу из-за собственной ревности, Серёжа не забыл. И не простил. А Эла… Эла он старался оправдать — ведь почти месяц он не давал Электронику жизни, врал, пытался грубо манипулировать его чувствами. И в итоге сам оказался в положении мальчика, который долго и не по делу кричал «Волки!»       Когда запыхавшийся Макар нашёл его, неподвижно лежащего на скамейке, то на секунду даже подумал, что опоздал. И сам чуть кондратия не хватил, прямо там же. Сыроежкин лежал с закрытыми глазами на скамейке, свесив руку и почти, казалось, не дышал. Макар первым делом проверил его пульс на шее, выдохнул с облегчением, провёл рукой по Серёжиной щеке, легонько потряс за плечо.       — Серёга, ты живой? Идти сам можешь?       Серёжа медленно открыл глаза и даже слабо улыбнулся.       — Да… Вот домой шёл… Какая-то гопота пристала, по башке настучали… Так что, меня штормит теперь… — Макар при этих словах осторожно ощупал Серёжину голову, не нашёл ни крови, ни шишки, немного успокоился и предложил вызвать скорую.       — Нет!       — Почему? У тебя ж сотрясение, лежать надо, — удивился Гусев.       — Просто помоги добраться до гаража!       — Ой, дура-ак! — спорить и пререкаться с другом, у которого, видимо, последний ум отшибло, Макар смысла не видел. Он поднял с земли Серёжин телефон, который тот выронил пока валялся в полубессознательном состоянии, машинально сунул его себе в карман, поднял Сыроежкина на ноги, крепко обхватил за талию, перекинул одну его руку себе на плечо и двинулся с ним к дому.       Несколько раз они останавливались — Серёжа совсем замёрз, и Макар накинул свою куртку поверх его. Потом Сыроежкина опять тошнило, пару раз он чуть не упал… В общем, с горем пополам добрались они до дома.       — Я же в гараж просил, — Сыроежкин сидел на полу кабины лифта, Макар из солидарности присел рядом. — Я родителям в таком виде не покажусь.       — Завались, мы ко мне сейчас.       — Там твои… они моим скажут…       — Только мать, отец в командировке. А мать не скажет, если я попорошу.       Увидев Серёжу, Валентина Ивановна только ахнула — тот был ровного бледно-зелёного цвета.       — Что с ним?       — Сотрясение.       — Так скорую же надо!       — До утра не помру, — еле ворочая языком успокоил мать Гуся Сыроежкин. — Утром вызову врача. — Можно у вас помыться? Я замёрз очень…       — Куда тебе мыться?! В кровати отогреешься, — возмутился Макар глупости своего товарища.       — Мне надо, — твёрдо сказал Серёжа. — Я грязный. Очень, — и дернулся по направлению к ванной.       — А, хрен с тобой! Потонешь там — сам виноват будешь… — Гусев приволок приятеля в ванну и стал набирать воду, пока тот раздевался. — Зале…зай… — среди кучи брошенной посреди ванной Серёжиной одежды, взгляд Макара упал на его нижнее бельё. На светлых трусах ясно были заметны красно-бурые пятна. — Ну-ка стой! — он развернул всё ещё плохо стоящего на ногах Серёжу спиной к себе — на внутренней стороне бёдер Сыроежкина Макар увидел следы запекшейся крови. Провёл по ним рукой… да, там была не только кровь. — Ложись в ванну, Серёжа. Помочь тебе помыться? — Макар говорил тихо, в горле был ком, а сердце почему-то закололо. Гусеву стало ясно, что случилось с его Серёжей.       — Нет… я сам. Можно, я один… побуду? Пожалуйста… — Сыроежкин не видел больше смысла скрывать от друга правду, но и обсуждать эту тему он не хотел. По крайней мере сейчас.       — Я за дверью буду. Не закрывайся.

***

      Некоторое время Макар просто сидел за дверью ванной и прислушивался к плеску и переменчивому шуму воды, говорящему, что человек внутри подаёт какие-то признаки жизни и причин для волнения нет. Потом вспомнил, что в кармане куртки у него Серёгин телефон, достал его и, чтобы немного отвлечься от невесёлых мыслей, стал изучать его содержимое. Что он хотел там увидеть? Просто чуть больше узнать о жизни небезразличного ему человека, в частности о той её части, что была ему до недавнего времени неизвестна — отношениях Серёги и его двойника-андроида. Наверное, Макару следовало бы начать с их переписки, в конце концов, это самый информативный источник. Но он открыл Галерею. Последний медиа файл был двадцатиминутным видеороликом, и Макар нажал на воспроизведение.       На десятой минуте Гусев поставил ролик на паузу и побежал в туалет. Еле успел — его вырвало, а потом ещё минут пять он не мог прекратить выкручивающие наизнанку пустой желудок спазмы. Кое-как прополоскал в кухне рот и дрожащими руками стал наливать себе в чашку Хеннесси из батиных запасов. Смотреть дальше он заставил себя с трудом — негоже себя беречь, в то время как Серёга всё это пережил на собственной шкуре. Мерзкое видео Гусев скачал на свой телефон. На всякий случай — вдруг можно будет как-то опознать подонков?       — Посмотрел, да? — Серёга, чуть менее зелёный чем раньше, держась за стенку, в халате Макара притащился на кухню, где Гусь со вселенской скорбью на лице прикладывался к бутылке, уже не утруждая себя переливанием жидкости из одной ёмкости в другую. Серёжа даже не разозлился, что друг бесцеремонно роется в его личных вещах — Гусю можно. Он хоть и бывает мудаком, но… Гусь — это Гусь.       — Пойдём, ляжешь, — Гусев, несмотря на некоторый хмель, бережно подхватил на руки Сыроежкина и понес его в кровать. Серёга не сопротивлялся — не в том состоянии был. Себе Макар постелил на полу рядом — посчитал, что Серёге сейчас лишний контакт будет неприятен. Серёжа сказал: «Спасибо».       Спал Гусев плохо. На полу неудобно, а главное, в перерывах между кошмарами он проверял Серёгино дыхание и пульс. И будил его дурацкими вопросами. Сыроежкин каждый раз посылал его нахуй, и Макар тогда успокаивался ещё на какое-то время — в кому не впал — и хорошо.       Утром, пока ждали врача, Гусев всё-таки затронул болезненную тему:       — Почему это видео у тебя? Ты же с ним в полицию пойдёшь.       — Не пойду. Сам же видел, их не опознать. Если только по членам и пальцам, — невесело усмехнулся Сыроежкин. — А мне они его оставили типа «на память». Мол, если я всё же заявлю, они смонтированный ролик всем одноклассникам и тем, кто меня знает, разошлют. И там я не жертва буду, а обычный пидор. Который к тому же даёт всем подряд, — мрачная усмешка опять исказила красивое Серёжино лицо. — Я так жить не смогу.       — А если они тебя шантажировать будут?       — Тогда… не знаю. Правда.

***

      Надо сказать, что Сыроежкин вовсе не упивался жалостью к себе и ненавистью к насильникам. Частично причина была в том, что он не воспринял их как людей — слишком обезличенно они выглядели. Частично, и это было очень странно, он им был даже в какой-то степени благодарен — они не убили его, не причинили серьёзных повреждений и, судя по всему, не имели таких намерений изначально.       Но самая главная причина была в том, что он наконец-то… получил по заслугам. Да, все эти пять месяцев Серёжа мучился и страдал из-за своего ужасного поступка, когда сам он, обезумев от ревности и желания, набросился на Эла. Он не знал, как исправить ситуацию, загладить свою вину перед близнецом, вымолить его прощение или… получить справедливое возмездие. Серёжа не простил себя. И Эл его не простил — Сыроежкин это чувствовал. А ещё Серёжа теперь не мог понять, как Эл, пережив такой ужас (о, да, сейчас он знает, ЧТО именно чувствовал Элек) смог спокойно находится рядом с ним, сделать вид, что ничего не произошло, любить его?.. Стали немного поняты странные желания Элека в постели, то, что за всё время он ни разу (!) не выразил желание быть снизу. Сережа-то, понятное дело, предложить такое после всего не осмеливался.

***

      Приехала скорая, осмотрела Серёжу, поставила сотрясение второй степени и предложила отправиться в больницу. От госпитализации Сыроежкин отказался. Потом Гусев отвёл его домой, благо родители Серёжины уже ушли, и проторчал там с ним до вечера, вызвав ещё раз врача — на этот раз платного. Платный доктор тоже настоятельно советовал лечь в больницу, но лечение прописал. И рекомендовал сделать томографию. Серёга слушал, кивал, но лежать положенные десять дней он не собирался — самочувствие его значительно улучшилось, а пока учебный год не кончился, ему во чтобы то ни стало надо было зайти в школу — ещё раз попытаться объясниться с Элом.       Короче, в школу Сыроежкин припёрся в понедельник — предпоследний учебный день. Выслушал с утра выговор от Гуся, послал друга с его советами куда подальше и стал ждать Элека. А Элек не пришёл. И трубку не брал, и сообщения не читал. Тогда, в конце дня Серёжа сунулся в учительскую — поговорить с Таратаром, тот же мало того, что классный руководитель, он же ещё и друг профессора, а значит, в курсе дел семьи Громовых.       — Как, Серёжа, разве ты не знаешь? Вы же с ним, вроде, друзья… В общем, Элек вместе с семьёй сейчас в Германии. Виктор Иванович с Марией Петровной в числе других сотрудников нашего Института будут работать по контракту с Европейской молекулярно-биологической лабораторией. Так что Элек школу будет заканчивать в Гейдельберге. Так, во всяком случае, они мне сказали… Серёжа! Что с тобой? Тебе нехорошо? — захлопал крыльями математик, пытаясь одновременно дать Сыроежкину стакан воды, уложить его на маленький диван в учительской и открыть окно.       Сыроежкин сидел ни жив, ни мертв, бледный как смерть, глядел неподвижно перед собой, но в обморок не упал. И от воды отказался. Не хотел он пить. Он вообще теперь ничего не хотел.       — Когда он уехал? — севшим голосом спросил Серёжа.       — На той неделе. В среду, кажется… Вы ещё с Макаром в тот день подрались. А вечером мне Громов позвонил, сказал, что Элек всё-таки решил с ними лететь. И попросил помочь ему перевести Элека на семейное обучение на следующий год.       — Понятно… Спасибо, Семён Николаевич, — Серёжа медленно встал и на негнущихся ногах пошёл к выходу.

***

      Как ему теперь жить дальше Сыроежкин не представлял. Поэтому, чтобы не выйти «случайно» в окно своего девятого этажа и не загреметь в психушку, он решил сосредоточиться на маленьких повседневных делах.       Как только закончилась учёба, Серёжа, во-первых, пошёл к врачу — долечивать никак не заживающую анальную трещину и сдать анализы на ВИЧ и ЗППП, а во-вторых, попросил Мика пригнать ему к гаражу мопед — в среду он готов приступить к своим профессиональным обязанностям. Урри оказался на редкость внимательным боссом и вообще неплохим человеком. Увидев утром Серёжину Альфу на парковке, он забеспокоился и сразу же позвонил Сыроежкину выяснить, как тот добрался до дома. Узнав о случившемся (ему Серёжа поведал версию с хулиганами, стукнувшими его по голове) предложил денежную компенсацию, как пострадавшему «при исполнении», от которой Серёжа естественно не отказался, и лично привёл в порядок его транспортное средство.       А в среду Серёже позвонил Электроник. Радость, правда, у Сыроежкина была от этого недолгой — извинившись, что уехал без предупреждения и не попрощавшись, близнец сообщил ему, что раз уж так у них всё неправильно вышло, лучшее, что они могут сделать для себя и друг друга — это всё забыть и больше не общаться. Пусть каждый живёт своей жизнью. Серёжа тогда даже ответить ему не смог — спазм в горле и острая нехватка кислорода не позволили ему произнести и звука. А потом у него началась истерика, самая настоящая — с потоками слёз, рыданиями и порчей подручного имущества. Хорошо, телефон не разбил — хоть на это ума хватило. Ну, и то, что он в этот момент сидел один в гараже, тоже кстати оказалось.

***

      В баре Мик, как Серёжу увидел, сразу потащил к себе в кабинет — гримировать. С такой зарёванной рожей выпускать парня на сцену было просто нельзя.       — Что случилось-то? — поинтересовался у него Урри.       — Меня Эл бросил, — коротко ответил Сыроежкин. — В Германию улетел. На год. И знать меня больше не хочет, — Урри на это только присвистнул.       — Что ж ты натворил такое? — в то, что Электронику Серёжа мог просто надоесть, Мик не верил. В своё время андроид чуть ли не бредил своим двойником. Да и позже, насколько мог Урри издали наблюдать, Элек, находясь рядом с Сыроежкиным, буквально светился от счастья.       — Ну, было кое-что… Не хочу об этом говорить.       — Как знаешь. Но, вообще, тебе грех жаловаться — Макар твой так тебя любит, что даже мне иногда завидно становится, — Мик решил перевести разговор на шутливый лад.       — Если бы не Гусь, ничего бы этого не было, Эл был бы сейчас со мной, — мрачно возразил Сыроежкин.       — Ладно, молодёжь, вы со своими проблемами сами разбирайтесь, но чтобы на сцене ты был в форме! Ты меня понял, малыш?       Серёжа понял. Он своей работой в баре очень дорожил — если бы не эти выступления, позволяющие ненадолго забыться, он бы не выдержал, вскрылся. Без Эла была такая тоска, что хоть волком вой, хоть в петлю лезь. А тут в полумраке заведения, среди гомона голосов незнакомых людей, занятых собой и выпивкой, было легче. Когда он играл и пел, то вообще почти забывал о реальности. Главное, полностью погрузиться в музыку и ни в коем случае не вдумываться в слова песен. Потому что иначе Серёжа начинал себя жалеть (да, тут ему было себя очень жалко) и горевать от несоответствия песенок суровой реальности. В результате голос начинал дрожать, а на глаза наворачивались слёзы. Как-то даже Серёжа так ушёл в свои переживания, что вместо бодрой Runaway ископаемых Del Shannon заиграл раммштайновскую «Без тебя», не удержался и пустил слезу. Ну про него же песня… В конце получил выговор от Мика, который пригрозил ему штрафом и очередной раз напомнил, что весь репертуар надо согласовывать с ним.

***

      Лето, начавшееся так тоскливо, грозило закончиться и вовсе погано. Серёжа постепенно остался совсем один.

***

      Гусь сразу после занятий умотал в очередной свой тренировочный лагерь, потом как всегда усиленная подготовка к сезону, а редкие свободные минуты проводил либо с товарищами по команде, либо с Вовкой Корольковым. Потому что Сыроежкин его отшил. То есть Серёжа выразил ему свою искреннюю признательность за оказанную помощь и заботу, но без обиняков сообщил, что раньше, может, чего у них и получилось бы, но не теперь. Без Эла ему никто и ничто не нужно, он сам живёт-то через силу, на отношения ни с кем он больше не способен, да и секса ему не хочется. «Депрессия, — подумал Гусев. — А депрессии вечно не длятся. Пройдёт время, оклемается. Придётся подождать». Ждать было больно и трудно, и Макар не выдержал.       В один из редких своих выходных пошёл к Вовке и всё ему рассказал. И про себя, что он гей, и про Серёжу, как его любит с первого класса, и даже про их короткий и болезненный для Макара роман. И про Элека, с его непростыми отношениями с двойником (тут без подробностей, некоторые вещи не для обсуждения). Про интригу, которую Макар затеял, чтобы близнецов разлучить, тоже не утаил, хоть и стыдно было. Рассказал и сидел, боялся на Вовку глаза поднять. Как тот отреагирует? Но Вовка только руку ему на плечо положил, и спокойно сказал:       — Я догадывался. Что у вас с Серёжей что-то есть. И то, что ты его давно любишь, для меня тоже не секрет. Я тебя понимаю.       — Как?!. — Макар в лёгком шоке уставился на Королькова.       — Так! — улыбнулся Вова. — Просто я внимательный и умный — всё замечаю и делаю правильные выводы.       — И что, тебя это… не коробит? — всё ещё удивлялся Гусев.       — Нет. А должно? А вообще, — вздохнул Вова, — ты неправильно сделал, что встал между ними. Серёга, тебя, конечно, любит, но у него зависимость от Элека. Это же видно. Как бы он руки на себя не наложил.       — Что ты! Сплюнь три раза! — ужаснулся Макар. Такая мысль ему в голову почему-то не приходила. — Сыроега не такой…       — Ну… будем надеяться, — поспешил успокоить друга Корольков. — А ты лучше о себе подумай. Тебе переключиться надо. Найти кого-нибудь.       — Пфф! Ты как моя мать говоришь, — усмехнулся Гусев. — Скажи ещё, что молодость проходит!       — А то! Состаришься, и никто замуж не возьмёт, — засмеялся Корольков. А про себя подумал: «Я возьму. Даже если ты будешь старым лысым дедом с палочкой. Будем вместе на лавочке сидеть и целоваться вставными челюстями. Пока никто не видит», — и опять захихикал.       — Ой, ладно тебе, буду век в девках ходить, — тоже заржал Гусь. — Но вообще ты прав, конечно. Я и забыл когда трахался последний раз. Отношений я ни с кем сейчас не хочу, но хотя бы для секса кого-то найти надо.       — Ну, весь интернет к твоим услугам, — с трудом натянул на себя улыбку Корольков. Тяжело это, обсуждать с кем бы потрахаться любимому человеку, когда сам только и мечтаешь оказаться в его постели. «Но, раз назвался лучшим другом, так и дружи как полагается, — подбадривал себя Вова. — В конце концов, любовники меняются, а хорошие друзья — они на всю жизнь».       Но стоило захлопнуться за Макаром входной двери, всё напускное веселье как ветром сдуло — Вовке сделалось так горько, что он чуть не расплакался. Зойке, что ли позвонить? Она умная, может чего дельное подскажет.       Кукушкиной Вовка открылся недавно, когда случайно увидел их с Майкой в парке. Девчонки шли по тенистой дорожке, смеялись, ели мороженное, одно на двоих, и… целовались. Народу-то — никого. Один Вовка, которого они не заметили. Тогда-то Корольков и решил, что если и изливать перед кем-то душу на тему своей нетрадиционной ориентации, то перед Зоей. Должна понять. К тому же они друзья. Зойка тогда поахала, поохала, сказала, что у Вовки вкус, безусловно хороший, но у Гусева, при всех его неоспоримых достоинствах, есть один существенный недостаток, и имя ему — Серёжа Сыроежкин. Поэтому, пока этот никчемный человек жив, увы, Вове ловить нечего. Вовка тогда с ней не согласился — отказываться от Макара он даже и не думал. Пусть и только как друг, но он всегда будет рядом с Гусевым.       Макар советам Королькова всегда старался следовать. Вот и сейчас он сидел, перебирал анкеты парней на соответствующих сайтах и ловил себя на мысли, что единственный человек, исключая Серёжу, с которым ему по-настоящему хотелось быть вместе во всех смыслах — это Вовка. Лучший друг. Корольков с годами из мелкого невзрачного парнишки превратился в миниатюрного изящного юношу, гибкого и стройного, с сильным поджарым телом и миловидным лицом с огромными выразительными глазами. Подобные мысли в отношении Вовки, возникающие с завидной регулярностью, Макар сразу же пресекал — не хватало ещё ради минутного удовольствия друзьями разбрасываться. Да ещё такими! Тем более, что Корольков никогда интереса к парням не проявлял, а с девушками, которые стайками вились вокруг него, иногда ходил на свидания. То, что свидания эти дальше совместных походов в кино, кафе или на другие развлечения, не заходят, этого Гусев не знал. Выбрав невысокого худенького брюнета двадцати лет, Макар отослал ему сообщение. Если парень в жизни похож на себя на фотке — сойдёт. Душевное качества, интересы и взгляды на жизнь потенциального одноразового партнёра Гусева не интересовали.       Надо заметить, не только Макар и Вова пребывали в унынии из-за невозможности соединиться с любимым человеком. Больше всех в этом отношении досталось Серёже. Каждое утро он набирал номер Электроника, просил его не бросать трубку, умолял вернуться, говорил как он его любит и как ему без Элека плохо. Выслушивал в ответ просьбу больше не звонить ему и совет вернуться к Макару. Голос у Эла был при этом всегда какой-то печальный, даже несчастный. Серёже хотелось думать, что это из-за того, что Эл по нему тоже скучает. Однако, в один далеко не прекрасный день вместо ответа близнеца Серёжа прослушал сообщение оператора связи, что номер больше не обслуживается. Все странички Элека в социальных сетях были удалены.       Всё ещё не веря, что Электроник сознательно вычеркнул его из своей жизни, Сыроежкин позвонил профессору Громову. Узнать, как там Эл на самом деле и что с его телефоном.       — Серёжа, я не знаю, что уж там между вами произошло, — тяжко вздохнул профессор, — но Элек действительно сменил номер и удалил свои аккаунты. Он не хочет общаться ни с кем из своих прошлых друзей и знакомых. С тобой в том числе. Это его право, я не могу его принуждать, если он таким образом хочет начать новую жизнь. А так, он просил передать, что у него всё хорошо, чего и тебе желает.       Серёжа выронил телефон из рук. Это конец. Всё. Электроника в Серёжиной жизни больше нет.       — Предатель… обещал не бросать меня… а сам… и, ведь, не в первый раз! Предатель! — Серёжа опять сидел один в своём гараже, куда практически переехал с начала лета, и плакал. Придумывать оправдания Элу больше не было ни сил, ни желания. Отныне Электроник — его враг, и всё чего он достоин — игнор и забвение.       Делать этим летом Сыроежкину было совершенно нечего.       С одноклассниками общаться не хотелось, при виде Гусева в душе поднималась целая волна, а лучше сказать — грязный селевой поток из обиды и злости за свою несчастную любовь, грозящий смыть всё на своём пути. Поэтому Макара Серёга избегал. А когда поздно вечером издали увидел его явно флиртующим с каким-то парнем, которого Сыроежкин сначала принял за Королькова, неожиданно порадовался за Гуся. Хоть у кого-то всё хорошо в личной жизни.       Чтобы не маяться совсем без дела, Серёжа упросил Мика дать ему ещё какую-нибудь работу в другие дни, кроме среды. Урри предложил ему быть уборщиком. Петь каждый день Серёже нельзя — без голоса останется, а по выходным и пятницам в баре играет профессиональная группа. Сыроежкин согласился, тем более, что официально он уборщиком и числился. Женщина, которая до этого убирала в баре радостно ускакала к себе на огород до осени, а Серёжа теперь был занят каждый день и мог порадоваться не только убитому времени, но и возросшей зарплате.

***

      Какие бы усилия ни прикладывал Серёжа, чтобы забыть близнеца, это у него не получалось. Он думал о нём днём и ночью, только по средам на полдня позволяя себе роскошь немного отдохнуть от болезненных воспоминаний. Самое ужасное, что Серёжа видел Элека каждый день, а то и не по одному разу. И это никак не способствовало его «выздоровлению». Где он его видел? Да очень просто, в зеркале. Каждый раз собственное отражение глазами Электроника глядело на Сыроежкина, вызывало острую боль в Серёжином сердце, воскрешая лучшие из их общих с близнецом моментов. А потом бывало ещё хуже, потому что призрачная надежда на воссоединение никак не хотела отпускать разум несчастного.       С этим надо было что-то делать. И Серёжа сделал — пошёл в ближайшую парикмахерскую и постригся. Первый раз в жизни — коротко. Как сейчас модно — почти выбритые виски и затылок и чуб подлиннее. Но это не всё — в том же салоне проколол ухо, вставив в мочку пару колец, а потом пошёл в магазин и купил себе краску для волос — горький шоколад, как гласила надпись, а на деле — тёмно каштанового цвета. В тон ресницам, бровям и прочей растительности на теле. И под цвет глаз. А ещё карандаш специальный — он им родинку под глазом замазал. У Эла ведь такая же (профессор специально сделал, для полного сходства). И гардероб Серёжа сменил — никаких больше водолазок, кед, лонгсливов. Рубашки на выпуск, джинсы с подворотом, туфли… Мать его, вечером придя со смены, не узнала. Отец, когда из рейса вернулся, тоже сначала не понял что за парень у них в доме и где Серёга. А Урри и вовсе разнос устроил — Серёгин имидж неплохую выручку по средам делал. Теперь надо что-то новое придумывать.       Только перемены в жизни Серёжи Сыроежкина на этом не закончились.