Стать человеком

      Следующие двое с лишним суток Макар Гусев провел без сна. Он по пятам ходил за Серёжей, и то, один раз не уследил — несчастный схватил вилку (все ножи и другие опасные предметы Макар с Вовкой сразу спрятали) и стал ковырять ей запястье по старым шрамам. Гусев, к счастью, это быстро обнаружил, и всё обошлось парой неглубоких царапин.       Ночью Сергей не спал — выспался от укола, который знакомый Мика ему сделал ещё на месте аварии. А вот Макар отключился на минуту. И сквозь дрёму услышал хлопок входной двери. Сон тут же как рукой сняло. Он опрометью бросился за Серёжей, нагнал его у самой трассы и еле успел оттащить — на них, не успев затормозить, мчалась огромная фура.       — Да что ж ты делаешь, сволочь! — в отчаянии орал на Сыроежкина Гусев и тряс его за грудки как тряпичную куклу. — Себя тебе не жалко, на меня плевать, но что ж ты невинного человека под статью подвести хочешь?! — шансов, что Сергей проникнется в таком состоянии судьбой потенциального водителя-убийцы практически не было. В прошлый раз увещевания Макара на счёт Серёжиных родителей никакого действия не возымели. Но оно и не удивительно — Сыроежкины старшие уже который год состояли каждый в новом браке и воспитывали там новых детей. Со взрослым сыном они общались мало.       На следующий день надо было проводить Королькова, которого срочно вызвали в офис по каким-то делам. Макар вышел закрыть за ним ворота, заперев заснувшего под утро Серёжу в комнате. Когда вернулся, решил, что скоро тронется умом сам — Сергей висел в петле, сделанной из гусевских галстуков, привязанных к крюку, на который крепилась люстра. Макару опять повезло — бедняга не сломал себе шею и не успел задохнуться.       Когда у Макара прихватило живот, он попросил вернувшуюся с работы Зою последить за Сергеем, пока он в туалете. Когда он вышел, то обнаружил жену запертой в другой комнате. В ужасе выбежал Гусев во двор — там пусто. И чисто интуитивно понял, что территорию участка Серёжа не покидал. Вбежал обратно в дом и услышал слабый плеск воды. Ванна! — сообразил Макар. С горем пополам взобравшись на второй этаж (от этой беготни нога у Гусева совсем разболелась, на боль он уже внимания не обращал, но травмированная конечность начинала отказывать), Макар выломал дверь в санузел. Ванна была полна воды, а Сергей опустив голову в воду, судорожно цеплялся за борта — всё же такой способ самоубийства требует фантастической силы воли, которой Сыроежкин, к счастью, не обладал. Вытащив за волосы друга из воды и убедившись, что тот не сильно нахлебался, Гусев надавал ему пощёчин и разрыдался сам.       Сергей не плакал. Всё время с момента своего пробуждения от медикаментозного сна, он находился в каком-то оцепенении. Не ел, воду пил, только если его почти силой поил Гусев. В туалет, кстати, его Макар водил за ручку, следил, чтобы Серёжа мыл руки и чистил зубы. Внешне, он не проявлял беспокойства, не оказывал никакого сопротивления заведомо более сильному Гусеву и за всё время не проронил ни звука. Но стоило Макару, хотя бы на минуту ослабить контроль над ним, Сережа тут же предпринимал попытку суицида. Чувствуя, что уже без сил, Макар отвёл Серёжу в свою комнату, раздел, уложил на кровать и бинтами привязал его за руки и за ноги к ножкам кровати. Лёг рядом сам и мгновенно заснул.       Проснулся Гусев от шума голосов. Вспомнил в первую секунду события минувших дней, мигом подскочил на постели, ощупал и осмотрел лежащего рядом Сыроежкина. Тот, похоже, всю ночь не спал — лежал, тупо пялясь в потолок, и беззвучно плакал. Лицо у него было всё мокрое и опухшее. И только потом Макар заметил, что в комнате они не одни. Кроме Зои присутствовали ещё двое — в белых халатах.       — Прости, Макар, — твердо начала его супруга, — но дальше так не может продолжаться — ты не убережёшь его. И нам надо на работу. Всем нам, — Зоя как всегда была права — сегодня был последний день, когда начальство пошло ему навстречу, завтра Макар должен быть на рабочем месте. — Я вызвала психиатрическую скорую.       Гусев только кивнул. У него опять заберут Серёжу. Он как мог оттягивал этот момент, не в силах расстаться с возлюбленным, но затея самому присматривать за Сыроежкиным, была изначально провальной. Это понимали все окружающие, кроме самого Макара. Теперь дошло и до него. Что ж, раз единственный способ увидеть Серёжу ещё когда-нибудь, это отпустить его сейчас, то придется согласиться. Впрочем, от желания Макара уже ничего не зависело.       — Друг моего мужа недавно потерял близкого человека, — тем временем Зоя объясняла ситуацию врачам. — И он уже восемь лет состоит на учёте в психо-неврологическом диспансере. Четыре попытки суицида за последние три дня.       — Что же вы так, надо было сразу нас вызвать, — доктор не поднимая глаз от бумаг, которые заполнял, обращался именно к Зое. — Ваш муж давно в таком состоянии? — спросил он почему-то про Макара.       — С момента трагедии. Мы все были свидетелями, — Зоя крепче обняла жавшуюся к ней Майку, которая последние дни как тень бродила по дому, и которую Макар умудрялся не замечать.       — Простите, а девушка кем приходится больному? — спросил доктор. Практика показывала, что близкие пациентов зачастую тоже нуждаются во внимании врачей.       — Она наша подруга, — ответила Кукушкина за Майю. — Его… бывшая девушка. Они расстались.       — Возьмите, — доктор протянул Светловой маленький листок бумаги. — Это лёгкое успокоительное, отпускается без рецепта. Попейте недельку, только внимательно прочитайте противопоказания.       А дальше медбрат сделал Серёже какой-то укол, Макар отвязал его от кровати, на Серёжу надели смирительную рубашку и повели в машину.       — Сделать вам укол реланиума? — спросил Макара перед уходом врач. — Вы плохо выглядите. А так хоть выспитесь перед работой.       Макар помедлил пару секунд, вспомнил о своих трудовых обязанностях, об учениках, которые его ждут, и сказал:       — Да. Сделайте, пожалуйста.

***

      Пока Гусев пытался войти в рабочую колею, справлялся по телефону два раза в день о Серёжином состоянии, ходил на беседы с лечащим врачом и ждал, когда же Сыроежкину разрешат свидания, Корольков занимался делами Сергея.       Перевёз к Макару личные вещи близнецов, перекрыл в квартире все коммуникации и запер её. Сделать с этой недвижимостью сейчас было ничего нельзя — Сергей был недееспособен, а опеку над ним никто пока не оформлял. Квартира, кстати, как и машина и оба мотоцикла принадлежали именно Сыроежкину. Эл принципиально ни одну покупку на себя не оформлял. «Если с тобой что-нибудь случится, — говорил он Серёже, — мне это имущество не понадобится, я всё равно без тебя здесь не задержусь». На робкие Серёжины возражения, что он-то думает аналогично, Эл просто зажимал ему рукой рот и ещё минут пять после этого расписывал его благополучное будущее с Макаром или с другим достойным человеком. И под угрозой физического наказания запрещал Сергею даже думать о суициде. Он — человек, его жизнь на порядок ценнее существования киборга.       Затем Вова сообщил о болезни Сыроежкина ему на работу. Работал Серёжа чуть больше полутора лет — трудился инженером-наладчиком подъёмно-транспортного оборудования и лишь недавно занялся проектной деятельностью. Когда ему выпадали командировки, а в первый год их было много, Элек ездил с ним. Работал он удаленно, зарабатывал очень хорошо и, благодаря этим двум факторам, почти никогда не расставался с Серёжей. В последнее время близнецы были особенно близки, даже почти не ссорились и жили, можно сказать, душа в душу…       Ещё одним важным делом, которым занимался Корольков, стал вопрос погребения. Или лучше сказать легализации смерти Электроника. Поскольку тело отсутствовало, не оставалось ничего другого, как подать на Элека Громова в розыск. Через какое-то время его признают пропавшим без вести, а ещё через несколько лет — умершим. Идти в полицию следовало единственному официальному родственнику Эла — профессору Громову. Печальную миссию известить которого о трагической гибели его детища, также взял на себя Корольков. Профессор принял удар стоически, но, забегая вперёд, можно сказать, что продержался он недолго — через месяц его не стало. Сердце.       Церемония прощания проходила в саду на участке дома Гусевых. Присутствовали только те, кто знал о настоящей природе Элека — профессор Громов, его верная спутница Маша, Макар с Вовой, Зоя с Майей и уже давно отпавшие от их компании, но сохранившие теплые отношения с ребятами, Смирнов и Чижиков. И Бри с Миком.       Серёжи не было — спустя две недели он был всё также плох, ему кололи сильнодействующие препараты и не разрешали свидания. Изредка его мать звонила Макару, вздыхала и просила держать её в курсе дел. На заднем фоне был слышен детский плач, смешки и визги. У кого-то жизнь продолжалась, у Макара она замерла…       Урри заказал у какого-то мастера бронзовую посеребрённую скульптуру, сантиметров пятьдесят в высоту. Статуэтка с поразительной точностью изображала Серебряного мальчика, изящно выгнувшегося на пилоне. Это был «шестнадцатилетний» Электроник, который когда-то демонстрировал свои удивительные способности перед гостями Стампа в его особняке. Собственно, это был надгробный памятник, последний подарок Элеку от так и не забывшего его бывшего гангстера. Мастер создал образ мальчика-андроида пользуясь записями того памятного выступления Эла под руководством Мика. Диск с записью Урри также передал Гусеву. В объёмный постамент-основание этой статуи, который имел внутри себя специальный пустой отсек, собравшиеся в доме Макара друзья Электроника и положили капсулу с останками, о которых позаботился в своё время всё тот же Вова Корольков.       После того, как прах был запечатан, гости помянули усопшего, сказав о нём много хороших слов, и разъехались по домам, Макар отнёс эту своеобразную урну в маленькую комнатку-кладовку на чердаке над своей спальней. Вынес оттуда хлам и всякие лишние по его мнению вещи, оставив только маленький стол и небольшой диванчик. На стол он поставил статуэтку с прахом, поставил вокруг живые цветы, которые в изобилии принесли гости, а на диванчик сел сам. С самого момента трагедии все его мысли были заняты Серёжей. Сначала три дня непрекращающегося стресса, когда один его неверный шаг или потеря контроля на считанные минуты могла стоить жизни дорогому человеку, потом рутина будней и тоже постоянное беспокойство, звонки в клинику, беседы с врачом.       У Макара не было времени пережить собственную потерю. А ведь он тоже любил Эла, был к нему привязан и даже какое-то время делил с ним постель. Пусть это были не те чувства, что он испытывал к Серёже, и не те, что связывали самого Сергея и его близнеца, но это была любовь, самая настоящая. Макар тоже тосковал, ему было бесконечно жаль ушедшего в самом расцвете лет Элека. Возможно, его тоска была даже более чистой и возвышенной, чем безумное отчаяние Серёжи. Макар жалел Эла, Сергей — себя. Объективно благополучное существование без Электроника стало для Сыроежкина филиалом ада на Земле, который он хотел прекратить любым способом.       Макар не знал, сколько он просидел в этой комнатке. За окном уже была глубокая ночь, пора ложиться — завтра на работу. Он вытер лицо носовым платком, встал и вышел, заперев за собой дверь на ключ. Что-то ему подсказывало, что он будет единственным, кто станет навещать Серебряного мальчика.

***

      Вернувшись домой после очередной беседы с Серёжиным врачом в подавленном настроении, Макар меньше всего был готов увидеть радостную Майку и не менее сияющую Зойку. Они смеялись и обжимались сидя в гамаке, который Макар натянул посреди сада специально для девчонок. Сам Гусев за последний месяц даже забыл как надо улыбаться. Сначала он хотел пройти мимо — если у людей есть повод для радости, зачем огорчать их своей постной физиономией? Майка сама, увидев Макара, выпорхнула из Зойкиных объятий и подбежала к нему. «Что ты носишься как угорелая?» — проворчала ей вслед Кукушкина и тоже подошла к Макару.       — Макарка, тебе, наверное, это тоже интересно будет знать, — сказала Гусеву супруга. — Майка беременна.       — Шесть недель, акушерский срок, — подтвердила Светлова, улыбаясь во все тридцать два зуба.       — Поздравляю, — Гусев тоже улыбнулся. Первый раз за последний месяц. — Значит, у Эла всё-таки получилось…       — Ну… — вдруг замялась Майка. Она перестала улыбаться и нервно кусала губы, переминаясь с ноги на ногу, то и дело бросая опасливые взгляды на подругу.       — Майя, — строго сказала, глядя на неё Кукушкина, пытаясь придать своему лицу подобающее тону голоса выражение.       — Зоечка, — сделала бровки домиком Светлова, отчего стала похожа на свою собачку. — С Элеком не получалось… Никак. Это был…       — Серёжа, — со вздохом закончила за неё Зоя.       — Серёжа, — подтвердила Майка.       — Серёжа… — прошептал пораженный известием Гусев. — Серёжа, Серёжа, — повторял и повторял Макар. — Майка! — он подхватил девушку на руки и смеясь закружился с ней по полянке.       — Поставь! — прыгала рядом Кукушкина. — Поставь её на место! Макарка! Поставь, я сказала, Майку на место, уронишь! — Зойка так переполошилась из-за его не совсем адекватной реакции, что Гусев, наконец, внял её требованиям и осторожно опустил Майю на землю.       — Совсем чокнулся со своим Сыроежкиным, — обняв Светлову покрепче, сказала Зоя, когда Макар ушёл на свою половину. — Теперь ещё ребенка воспитывать захочет. Серёженькин ведь! — усмехнулась Кукушкина.       — Ну, может, это и не плохо, — робко заметила Майя. — Ребенку нужен отец.       — Ну, это — да, — согласилась Зоя. — На Серёжу-то в данном случае надежды мало.

***

      — Доктор, ну раз мне нельзя, скажите ему сами, — Гусев не отступался. — Ведь ребенок же будет. Ну не сделает это известие хуже. Некуда хуже-то!       — Не надо нервничать, Макар Степанович, — мягко осадил Гусева лечащий врач Сыроежкина. — Сейчас Сергей Павлович нас просто не поймёт. Ему дают сильнодействующие препараты, курс ещё не закончен. Но через неделю, обещаю вам, я поговорю с ним на эту тему.       Макару стоило большого труда убедить доктора в том, что Сергей действительно скоро станет отцом. Дело в том, что врач был прекрасно осведомлён и об ориентации своего пациента, и о его отношениях с погибшим Громовым. Поэтому известие о беременности от Сыроежкина некой его подруги воспринял скептически. Но поговорить всё же с Сергеем согласился. Волнения Сыроежкину, конечно, противопоказаны, но, кто знает, возможно, новость о скором отцовстве скажется на нём положительно.       Каково же было удивление Макара, когда через неделю врач сообщил ему, что подвижки есть, и весьма значительные. Как только Серёжа после смены лекарств стал более вменяемым, доктор осторожно сообщил ему, что некая Майя Светлова утверждает, что ждёт от Сергея Павловича ребёнка. Сергей оживился и проявил к этой новости большой интерес. Он подтвердил, что именно он является отцом будущего малыша, и с тех пор его состояние стало неуклонно улучшаться.       А ещё через неделю Серёже разрешили свидания.       Доктор очень настоятельно рекомендовал Макару не затрагивать тему Элека и не поддерживать разговор, если Сергей начнет его сам. Делать упор на настоящий момент и обсуждать будущие перспективы в положительном ключе, наоборот, приветствовалось.       Только, когда Макар увидел Серёжу, все советы врача вылетели у него из головы. Он обнял друга, крепко прижал его к себе и не мог произнести ни слова. Горло сдавил спазм, и Макар испугался, что разрыдается как ребенок на глазах у других посетителей, больных и медперсонала. Что в общем-то и произошло — он и плакал, и смеялся от радости, что наконец встретился со своим Серёжей.       — Ну, Гусь, ну чего ты, — пытался успокоить друга Серёжа. Они так и стояли в обнимку посередине столовой, где проходили свидания. Рыдающий Гусь, вцепившийся мертвой хваткой в Сыроежкина и, пытающийся его успокоить нежными поглаживаниями по спине, Сергей. Внимания на них никто не обращал — посетители были заняты своими больными, а медперсонал повидал всякого и ничему не удивлялся.       Серёжа очень изменился, похудел, осунулся, глаза ввалились, заметнее стали носогубные складки, в уголках глаз появились морщинки, а под глазами — синяки, от некогда роскошных блондинистых кудрей остался только стриженный ёжик совсем белых волос. Посмотришь на него и не скажешь, что парню нет и двадцати шести лет. Но для Макара Серёжа все равно оставался самым милым и желанным человеком на свете. «Поскорее бы забрать его домой», — думал Гусь.       — Макар, Майя правда беременна? — спросил Серёжа.       — Правда, ходят довольные как слоны на пару с Зойкой.       — А… она уже сдавала… анализы? — Сергей тяжело сглотнул и со страхом смотрел на Макара.       — Да… — вопрос Гусеву не понравился, закрались нехорошие подозрения. — В порядке её анализы. А что?       — А ты когда сдавал?       — Серёжа, я здоров, — Макар всё понял, опять прижал к себе Сыроежкина и стал шептать ему, что положительный статус не означает болезнь, и что жить с этим он может ещё очень долго и счастливо, главное на учёт встать и принимать необходимые препараты.       — Макар, счастливо уже не получится, а долго я сам не хочу, — грустно улыбнулся Серёжа.       — Обещай мне, что ничего больше с собой не сделаешь!       — Я не хочу тебя обманывать, прости…       На Гусева удушливой волной накатило отчаяние, он опустился перед Серёжей на колени.       — Три года, Серёжа, три года… Пожалуйста! Умоляю тебя… Пусть ребенок родится и проведёт со своим отцом хотя бы три года. Это не так долго. Потерпи, а потом… клянусь, я не стану тебе мешать, отпущу… к нему.       Единственное, на что рассчитывал Макар, так это на то, что за такой срок Серёжина боль подутихнет, а сам он привяжется к ребёнку и уже не будет иметь мыслей об уходе из жизни.       Серёжа долго молча смотрел на него, о чем-то думал, что-то прикидывал в уме, а потом серьёзно сказал Макару:       — Хорошо. Я тебе обещаю. Пока ребенку не исполнится три года, я ничего с собой не сделаю.       Через две недели счастливый Гусев привёз Сыроежкина домой.

***

      — За что ты меня любишь, Макар? — спросил как-то своего друга Сыроежкин. Он искренне не мог понять, чем заслужил такую заботу и преданность со стороны человека, перед которым сам был в неоплатном долгу.       — Просто люблю, — не нашёл, что ещё ответить на этот вопрос Макар.       — Раньше я хотя бы был красивым и весёлым, а теперь… Унылое чмо с диагнозом по психиатрии и положительным ВИЧ статусом, сидящее на твоей шее.       — Серёг, не наговаривай на себя. Ты работаешь, имеешь доход. И ты красивый, правда. Для меня.       Это было правдой лишь отчасти. Работал Сергей опять у Мика, но теперь выступал по пятницам на разогреве у более профессиональных артистов. Тематические среды Урри пришлось прикрыть ввиду нерентабельности, но благодаря заработанным в последние годы деньгам и связям, Мик открыл настоящий гей-бар в столице. Конкуренция там, конечно, большая, но зато и клиентов немало. Местное же заведение сделало упор на хорошую кухню и стало очень приличным семейным кафе с живой музыкой по выходным и пятницам. В общем, Серёжа, конечно, работал, но зарабатывал весьма немного.       Свою московскую недвижимость Серёжа сдавал, ни разу так там и не появившись. Всем занимался всё тот же безотказный Вовка, на которого Сыроежкин оформил доверенность. Деньги от аренды были очень небольшими, даром что столица. Строительный бум сделал своё дело — люди вовсю брали ипотеку, и рынок аренды жилья просел.       Вырученные от сдачи квартиры средства Серёжа не тратил — откладывал на рождение ребенка. Автомобиль, который водил в основном Элек, тоже продал — отдал деньги Майе — она уйдет в декрет, денег будет совсем мало — все трое работников физкультуры и спорта имели не очень высокие зарплаты. Мотоцикл Элека Мик восстановил за свой счёт, но Серёжа не захотел его забирать — слишком больно. Тогда Урри попросил Сергея переписать транспортное средство на него — оставил себе как память. Свой байк Серёжа поставил в гараж к Макару, да так ни разу и не сел за его руль. Он теперь редко выбирался из дома, когда возникала необходимость, ездил с Макаром, а так предпочитал ходить пешком — городок у них небольшой.       Больше всего Сергея беспокоило состояние здоровья Майи и будущего ребенка. Сам он встал на учёт в московский Центр по профилактике и борьбе со СПИДом. Умереть от СПИДа Серёжа не боялся, но раз он обещал Макару ещё три с половиной года собственной жизни, то надо эту жизнь сделать как можно более полноценной, иначе какой от неё толк? Поэтому Сыроежкин исправно принимал назначенные препараты антиретровирусной терапии, сдавал анализы, вёл здоровый образ жизни и был почти здоровым и неопасным (с точки зрения заражения ВИЧ-инфекцией) для окружающих человеком. Единственное, он не сказал о своём статусе девушкам — боялся реакции и ждал, когда же Майя сдаст анализы на тридцатой неделе беременности. Если они окажутся отрицательными, то волноваться не о чем — и она, и будущий ребёнок здоровы.       Счастье, думал Сергей, что Макар не заразился — они столько раз занимались сексом без всякого предохранения. Очевидно, вирусная нагрузка в то время была минимальна и он был практически не заразен. Где он сам подцепил эту дрянь, Серёга не сомневался. Понял это и Макар. В ту злосчастную ночь, когда на него напали в парке, он был явно травмирован. На счёт ВИЧ Серёжа тогда почему-то сильно не беспокоился, вероятно тоска по Элеку забивала все остальные мысли и чувства. Сдал через пару недель анализы, потом ещё через два с половиной месяца — и забыл об этом. Даже интернет не почитал, а там везде пишут, что период серологического окна до шести месяцев может доходить. Ну, да что теперь-то говорить…       Вообще, образ жизни Серёжа теперь вёл очень тихий и замкнутый. Ни с кем, кроме Макара и иногда Майи не общался. Целыми днями сидел у себя в комнате, играл на гитаре — репетировал, чтобы достойно выглядеть перед публикой. Занимался хозяйством у Макара — ходил в магазин, готовил, прибирался. Сам Гусев много времени проводил во Дворце спорта — кроме детской команды, своей основной работы, он был помощником тренера у юниоров и тренером по обще-физической подготовке. В общем, занят был полный день. Жили они с Макаром в соседних комнатах, на предложение друга «съехаться» в рамках одного дома Серёжа отвечал отказом — просто так спать в одной постели не получится, а заразить друга он боялся. На все разумные доводы Гусева, что он сейчас и так не опасен, а с презервативом и подавно, не реагировал. Возможно, дело было не только в страхе, но и в депрессии — эмоционально на близость Серёжа способен сейчас не был.

***

      Всё изменилось в тот день, когда довольная Светлова очередной раз вернулась от врача. Она прошла все возможные обследования, чувствовала себя прекрасно, с ребенком тоже всё хорошо, анализы в норме (в том числе и на ВИЧ), рожать только через два месяца, а главное, она ушла в декрет и была совершенно свободна.       — Приветик, — впорхнула, или лучше сказать, вкатилась, в Серёжину комнату Майка. — Хочешь на ребёночка посмотреть?       — Хочу, а как? — Серёжа отложил гитару и непонимающе уставился на девушку.       — УЗИ на диск записала, как же ещё? — засмеялась Майка. — Давай, поставлю, — и полезла к Серёгиному компу.       — Майка!.. — поражённо прошептал Серёжа, глядя на копошащегося малыша. — Он такой красивый… и видно всё — ручки, ножки, ушки, нос… — то, что будет мальчик, было известно давно, но пол ребенка никому особо важен не был. Был бы здоровый…       — А можно, я потрогаю? — Серёжа оторвался от экрана потянул руки к Майкиному животу.       — Можно, конечно, — согласилась Майя. — Только он сейчас спит, наверно, не шевелится.       Однако, стоило Серёже приложить ладонь к её животу, малыш начал двигаться, а потом и вовсе пузо заходило ходуном — то там, то тут выпирал маленький бугорок, который будущий папаша пытался «поймать», а потом просто обнял живот двумя руками, а к самому центру приложил ухо. Хотя что он там надеялся разобрать? Майка только охала и ворчала — пинался ребёнок больно.

***

      Макар сначала глазам своим не поверил, когда вечером его вышел встречать улыбающийся до ушей Серёжа.       — Серёг, ты чего? Случилось чего? — поинтересовался Макар. Хотя, чтобы не случилось, если Серёга улыбается, это уже хорошо.       — Ага, — кивнул Сыроежкин. — Я ребёнка видел! На УЗИ. Он классный! И на меня похож. И пинается вовсю — мне Майка потрогать разрешила!       Макар на это ничего не сказал, только сгрёб Сыроегу в объятья и тихо смеялся от радости. Если Серёга так отреагировал на видео с УЗИ и шевеления малыша, есть шанс, что когда его сын родится, то все свои дурные мысли из головы Серёга выкинет. И будут они с ним жить долго и счастливо. А почему нет?       Об Электронике, кстати, Серёжа с момента своей выписки ни разу не заговорил. Макар тоже при нём не заикался — боялся спровоцировать. Вспомнит сам — другое дело, а так лучше не рисковать. Девчонки тоже придерживались этого негласного правила. О прошлом — ни слова. При Серёже. А потом как-то незаметно тема Элека стала табу для всех жильцов этого дома. Пока Серёжа был в больнице, Макар провёл большую работу — внимательно перебрал все фото и видео материалы, а также распечатанные снимки. Те кадры, где был Электроник — отложил и спрятал. Бумажные — в бумажный альбом, электронные — себе в облако. И пароль поставил. Одежду близнецов он тоже хотел поделить по аналогичному принципу — всё, что принадлежало Элеку, изъять и спрятать. Но потом понял, что задача эта невыполнимая — все вещи, вплоть до трусов и носков у близнецов были общие. Поэтому, Макар всё разложил по коробкам и отнёс наверх, к Серебряному мальчику. Вместе с фотоальбомом. А Серёге новые шмотки купил. Как он ранее и предполагал, навещал своеобразный не то алтарь, не то могилу, только он сам. Сначала регулярно менял живые цветы, потом поставил искусственные. Но прибирался в каморке минимум раз в неделю, так что Элек без внимания не остался и даже иногда мог «выслушать» Макаровы размышления «за жизнь».       Всем гостям, бывавшим в доме у Гусевых (а ребята вовсе не были нелюдимыми затворниками) Макар с Зоей тоже заранее говорили, каких тем следует избегать в Серёжином присутствии. Так что складывалось обманчивое впечатление, что об Электронике просто забыли.

***

      Сергей о своём погибшем близнеце помнил каждую минуту. Сначала просто тосковал и хотел побыстрее туда, «к нему», а потом, по мере приближения срока Майкиных родов, гнетущая тоска постепенно сменилась светлой грустью. Единственное, что его огорчало, а потом просто вызывало непонимание, это то, что никто не вспоминал об Электронике. Он не нашёл в доме их вещей, хотя точно знал, что Вова всё привёз, не увидел ни одного школьного фотоальбома. Даже странички Гусева и девчонок в социальных сетях были почищены от определённых фотографий. Зачем они это сделали? Понятно, что ради него, но… у Сергея ведь тоже есть аккаунты, а там фото… Не говоря уж про его телефон и ноутбук. Очевидно, Макар и Зоя с Майей не хотели сами ему напоминать. То есть, если он лично, по своей инициативе, осознанно и добровольно будет смотреть фотографии Эла — одно дело, но только не случайно по чужой вине. Такой ход мыслей своих близких Серёжа принял, но говорить с ними об Элеке у него пропало всякое желание. Теперь эти воспоминания — слишком сокровенное, слишком интимное дело. Только его, и ни чьё больше.

***

      С Макаром Серёжа всё-таки стал спать. Это случилось в тот день, когда Майка показала ему запись УЗИ и первый раз дала потрогать живот (дальше он сам приставал к ней с этой просьбой с завидной регулярностью).       Они поужинали, и Серёжа стал убирать со стола, а потом просто почувствовал на себе пристальный взгляд Гусева. Оставил посуду в раковине, повернулся к нему. Макар стоял, прислонившись к обеденному столу и смотрел на занятого хозяйством Сыроежкина. Серёжа подошёл ближе, взял обеими руками его руку и сказал:       — Спасибо тебе, Макар. За всё, — а потом поднёс к губам его руку и поцеловал.       Этот жест был у них своего рода сигналом, и Макар его понял. Он порывисто обнял Серёжу, прижал к себе и начал горячо целовать. Серёжа отвечал на поцелуи, лез руками под футболку Макару, вжимался в него всем телом и всячески демонстрировал своё желание. Гусев расстегнул Серёжины джинсы, приспустил их вместе с трусами и стал мять его задницу, легко сжимать и перекатывать в руке яйца, медленно подрачивать член.       — Не надо так, я сейчас кончу, — простонал Серёжа. — Пойдём к тебе.        Со спущенными штанами идти было неудобно, и Макар просто закинул Серёгу себе на плечо, голым задом кверху, и понёс в свою спальню. Там кое-как вытряхнул его из штанов, расстегнул джинсы, надел презерватив на себя и поставив любовника в коленно-локтевую позу начал смазывать и разминать ему задний проход.       — На меня… тоже… надень, — с трудом ворочая языком от возбуждения, попросил Серёжа. — На всякий… случай.       Гусев считал это излишней предосторожностью. По анализам вирусная нагрузка была низкая, и они могли бы вовсе не предохраняться. Но тут лучше перебдеть. А уж какая могла быть опасность от попавшей на ткань Серёжиной спермы, Макар и вовсе не представлял. Но просьбу его выполнил, пусть не нервничает.       Серёжа вгрызся зубами в подушку — после более чем полугодового воздержания принимать в себя толстый член было больно. Гусь конечно растянул его пальцами, но терпения ни у одного, ни у второго толком не хватило, и Серёжа уже сам умолял вставить ему побыстрее. Постепенно он привык, стал подмахивать, а потом прогнувшись в пояснице выпрямился, чтобы головка члена сильнее давила на простату при каждом толчке, извернулся и поймал губы партнёра поцелуем. Через пару минут Серёжа излился в презерватив, следом за ним кончил и Макар.       — Уф, — приходил в себя Гусев. — В следующий раз надо раздеться. — они так и валялись на кровати в одежде — Макар полностью одетый, только штаны расстёгнуты, Серёжа в домашней толстовке. — И ты теперь спишь со мной.       — Сегодня? — усмехнулся Серёжа.       — Всю жизнь, Сыроега, всю жизнь…

***

      Рожать Майка пожелала платно — чтобы с Зойкой. И Серёжа тоже захотел присутствовать — он так проникся будущим отцовством, что девицы диву давались, какой Сыроежкин стал ответственный и серьёзный. Майка разрешила — родильный зал индивидуальный, пусть оба будут. А за Серёжей Макар увязался — его не столько сам процесс родов интересовал, сколько он за Серёжу опасался. Всё-таки это стресс, мало ли как его истерзанная психика отреагирует? Светлова подумала, и тоже согласилась.       Итого, когда настал день Х, все трое «членов семьи» роженицы, вооружившись свежими флюшками направились в родильный дом вместе с ней. Врачи, конечно, удивились, но возражать не стали — раз госпожа Светлова желает рожать всем кагалом, то они не против. Родильный VIP зал был весьма просторным, имел душевую и джакузи для облегчения схваток, кровать-трансформер, и стандартное медицинское оборудование. А главное, в нём был маленький «диванчик для папы», куда при необходимости могли присесть все сопровождающие.       Рожала Майя долго, но с комфортом. В смысле, с эпидуральной анестезией. Умаялась, конечно, но особо не страдала. «Семья» её развлекала разговорами, давала попить, провожала в ванну и в душ (пока эпидуралку не поставили), делала массаж и всячески поддерживала. Речь, конечно о Зойке с Серёжей, ибо Макар следил в основном за Сыроегой своим. Тот, надо сказать, держался молодцом. Врачу с акушеркой странное семейство работать не мешало, поэтому за дверь их ни разу не попросили. А когда ребёнок родился, полежал у маманьки на животе и пососал молозива, его, уже помытого, обработанного и запелёнутого, вручили папе. Майка после трудов праведных отдыхала под бдительным Зойкиным присмотром, а Серёжа с глупой улыбкой сидел с ребёнком на руках и не мог на него наглядеться. Малыш не спал, смотрел на него расфокусированным взглядом и улыбался. По-настоящему улыбаться, конечно, новорождённые не могут, но шевелил губами и высовывал язык он так мило, что Серёже хотелось думать, что он улыбается. Именно ему. Хотя Гусь тоже сидел рядом и строил младенцу глазки.       В общем, можно сказать, что в этот день, впервые за последние девять месяцев, Серёжа Сыроежкин был абсолютно счастлив.