Стать человеком

      «Так-то у нас всё неплохо, за исключением того, что дом теперь — одна большая коммуналка. Макар, наверное, тебе говорил, что пришлось прорубить двери на обоих этажах между нашей и мальчиков половинами. Больше не надо выходить на улицу, чтобы попасть к соседям. Всё, допишу позже, Володя плачет, а я сегодня единственная наседка», — Зоя отправила сообщение Вовке и стала укачивать проснувшегося младенца.       Вова сетований подруги не понимал и её желания жить обособленно не разделял. Сам-то он был по большому счёту одинок и завидовал друзьям белой завистью. Да, в материальном плане жизнь у Королькова на данный момент, можно сказать, удалась — любимая хорошо оплачиваемая работа, современная модно обставленная квартира в новостройке в собственности, дорогая машина, за которую он не заплатил ни копейки… Тем не менее, всё это Вовка с радостью променял бы на скромную жизнь с любимым человеком. Только вот одна беда: у Вовкиного любимого человека был свой любимый человек — горькое счастье, полученное слишком большой ценой. Эх, если бы хоть Марк был жив, всё было бы легче…       Нельзя сказать, что Корольков ничего не делал для устройства собственной личной жизни. Напротив, он активно знакомился — по интернету и так, в клубах (а у Мика и вовсе стал завсегдатаем). Ходил на свидания. И… очень быстро разочаровался в столичной голубой тусовке. Очевидно, приличные люди сидели дома по парам, а может, Вове просто не везло. Таких людей, как Макар, Серёжа с Элеком или Марк, ему больше не попадалось. Сначала Корольков отказывался от секса, который ему предлагали чуть ли не на первом свидании мужчины, к которым он был абсолютно равнодушен. Потом подумал, что, может так и начинаются дружба и отношения в их среде и перестал строить из себя недотрогу. Но ни того, ни другого у Вовы за всё время так и не случилось. И, наконец, он пришёл к неутешительному выводу, что все эти случайные разовые партнёры — и есть личная жизнь рядового гея. Как и у большинства его знакомых. Чтобы совсем не впасть в уныние от невесёлых перспектив своих на личном фронте, Вовка, насколько мог тесно, поддерживал общение с друзьями в родном городе. Регулярно созванивался, как только представлялся удобный повод, приезжал (на машине сорок минут всего), и каждый день вёл переписку с Макаром и Зоей.       Сейчас вот он собирался на маленький юбилей к крестнику — шесть месяцев. Строго говоря, сын Майи и Сергея крестником Вове не приходился. Обе половины семьи не были верующими и ребенка, соответственно, не крестили. Они просто назвали его в честь Королькова — Владимиром. Когда надо было выбирать имя, оба родителя вместе со своими вторыми половинами переругались в пух и прах, и в самый разгар перепалки позвонил Корольков. Макар взял трубку и сказал: «Привет, Вовка!» И все почему-то сразу решили, что это имя подходит малышу как нельзя лучше. А чтобы не путаться, сокращать стали по-другому — Володей.

***

      Зоя как-то обмолвилась Вовке, что у Майи проблемы с грудным вскармливанием. Абсолютно здоровая во всех других отношениях Светлова оказалась в числе ноль целых фиг десятых процентов женщин, физиологически не способных кормить. Малыша перевели на смесь, и вот тут-то началось самое интересное — ребёнок, если видел (или чувствовал?) по близости отца, желал находиться только у него на руках. И кормиться тоже только из его рук. Если Сергея рядом не было, всё то же самое распространялось на Макара. По ночам, случалось, малыш просыпался и начинал плакать. Были это пресловутые колики или что-то ещё, сказать сложно. Но стоило Сергею положить его с собой, как он моментально успокаивался и засыпал.       Как бы то ни было, но к пяти ребёнкиным месяцам, практически все родительские функции сосредоточились в руках Сергея и, отчасти, Макара. Майя сначала расстраивалась и ревновала, а потом нашла в сложившейся ситуации жирный плюс — она могла выйти на работу. Денег-то лишних в семье не водилось.       Об этом же Вовке писал и Макар. Малыш буквально не слезает с Серёжиных рук, якобы жаловался друг (а на самом деле банально хвастался), спит с ними, Майка то и дело бегает к ребёнку, пытается вернуть его «домой», за Майкой ходит Зойка и уговаривает её дать малышу спокойно спать, Серёжа сына отдавать не желает, в общем — дурдом.

***

      Володя отказывался называть папу «папой». Ему было уже полтора года, и он говорил пару десятков слов. «Папа» и «мама» в их число входили. Только, если с «мамой» всё было нормально, то «папа» относилось исключительно к Макару. Серёжа был «Сиёзей». И ничего с этим поделать не получалось. Не иначе, как на ребенке сказалась «материнская» Серёжина забота.       Но сложнее всего мальчику оказалось выучить своё собственное имя. То, что «Володя» относится именно к нему, он понимать не хотел. И на каждую попытку взрослых отрицательно мотал головой и говорил: «Эй» или «Эек».       А ещё через полгода Вовка стал свидетелем удивительной сцены. Они отмечали второй день рождения его маленького тёзки. Володя как всегда крутился возле Сергея, иногда только давая ему отдых и перебираясь на руки к Макару. За столом он тоже сидел на коленях у отца, но не столько ел сам, сколько методично «кормил» папу.       — Володя, ты так не дашь папе поесть, ему неудобно, — сделала замечание сыну мать. — Иди ко мне или сядь на свой стул, — по Серёжиной физиономии размазали очередную ложку картофельного пюре.       Никакой реакции со стороны мальчика не последовало. Только Зойка посмотрела на малыша, тяжело вздохнула и произнесла:       — Элек, папа так ничего не съест и будет голодным.       Ребёнок тут же повернул голову в её сторону, потом растерянно посмотрел на Макара, уплетающего очередной кусок жареной свинины:       — Папа кУсает.       — А Серёжа? — не унималась Зоя.       — Сиёзя, ты ещё хочесь? — деловито поинтересовался малыш у отца.       — Нет, Эл. Я пойду умоюсь. Иди к маме.       Ребёнок нехотя сполз с Серёжиных колен и залез на Майку.       — Тётя Зоя — кольбася! — чётко произнёс Володя и показал сидящей рядом Кукушкиной язык. Зойка невозмутимо ответила ему тем же.       Затем из ванной вернулся чистый Сыроежкин. Володя сразу же спрыгнул с Майки и полез обратно на отца.       — Сиёзя! Ты такой касивый, я тебя юбъю! — и принялся слюнявить поцелуями Серёжино лицо.       Семейство, как ни в чем ни бывало, продолжало стучать вилками и ножами, периодически нахваливая Зойкину стряпню (готовила в основном она), и только один Вовка сидел разинув рот, с трудом осмысливая увиденное. Нет, ему, конечно, писали, что ребёнок упорно считает себя Элеком, отзывается только на это имя и не признаёт Сыроежкина за отца, отводя эту роль Макару, но одно дело читать об этом, и совсем другое — видеть…       — Макар, скажи, почему — Эл? — Корольков уединился с Гусевым на кухне, пока остальные прибирали со стола и готовили чаепитие с тортом. — Кто-нибудь рассказывал ему про Эла, упоминал в его присутствии? И Зойку Колбасой назвал!..       — Честно — не знаю почему. Никто не рассказывал и не вспоминал. Он на самом деле ещё много чего такого говорит. Как-то показал на Серёгины шрамы и сказал: «Кровь была. Много. Бедный Серёжа». И стал гладить рубцы, а потом полез с поцелуями. Ну, он всегда его целовать лезет. Ещё, было дело, на улице — мы втроём в центре гуляли, зашли во двор, а там контейнерная площадка. Эл, ну, то есть Володька, как вцепится в Сыроегу и давай его обратно к машине тащить. И вопит: «Помойка! Помойка! Серёже нельзя туда!» Как Сыроега неделю на улице жил и по помойкам шарился — даже я каждый раз вздрагиваю, как вспомню. Ну, в общем, ты понимаешь. И засыпает мелкий только с нами. С Серёгой, в смысле. Залезает на него и лежит, пока не заснёт. Мне даже дотронуться не даёт. Хотя мы при нём себе ничего такого и не позволяем. Потом Майка приходит, уносит его. А один раз, помню, я Серёгу поцеловал в губы — думал не видит никто. Так Эл, оказывается, видел — прибежал, стал мне кулачком грозить, говорит: «Нельзя! Я Серёжу целую!» А потом, когда Серёга не видел, он, значит, на меня залез и говорит: «Серёжу нельзя, меня — можно!» И губки тянет. Я его ссадил с себя сразу, говорю: «Ты маленький, маленькие так не целуются». Он обиделся.       — И… что ты об этом думаешь? — спросил малость ошарашенный Корольков.       — Да то же, что и все, — пожал плечами Гусев. — Это Эл.

***

      В том, что это именно Электроник нашел способ вернуться к своему Серёже, сомнения у Королькова отпали окончательно уже через год. Эл-Володя уже неплохо разговаривал и вспомнил много моментов из их школьной жизни, которые никаким другим способом узнать не мог. Иногда говорил, что он раньше работал на компьютере, но в настоящее время интереса к электронике не проявлял. А некоторые технические штучки и вовсе не выносил. Например, куклу-робота, которую ему подарил кто-то из Зойкиной родни, он уничтожил. Бросил на пол, когда даритель ушёл и методично бил по ней своими ножками, приговаривая: «Робот умер, робот умер!», пока кукла совершенно не пришла в негодность.       Привязанность к отцу, которого мальчик так и не научился называть папой, со временем только возросла. Он окончательно перебрался спать к Серёже и Макару, всё время говорил как он их любит, в основном, конечно, Сыроежкина, и без конца обнимался с Сергеем.       Сам Серёжа, к огромной радости своего любовника, души не чаял в сыне, не допускал даже мысли о сведении счетов с жизнью и строил планы на будущее — найти работу поприличнее, может даже опять пойти учиться, чтобы не сидеть совсем уж на шее у Макара, интересовался школами (на будущее) и детскими развивающими центрами (на сейчас). В общем, Эл был с ним — это главное. А то, что это теперь его сын — не проблема, важно, что они снова вместе и могут любить друг друга, пусть и несколько по-иному. К тому же, для полного счастья у Серёжи есть Гусь под боком. Чего ещё желать? Разве что, здоровья — здесь, увы, всё было не так гладко.       У Макара дела тоже были вполне благополучны. Он был на хорошем счету в своём клубе, ученики радовали его успехами, любимый с ним и счастлив, кроме того, Элека он искренне считал своим сыном и совершенно не ревновал к нему Серёжу или наоборот — Эла к Серёже. Если бы не здоровье Сыроежкина, Макара Гусева можно было бы с полным основанием назвать самым счастливым человеком на свете.       В последний год вирусная нагрузка неуклонно росла, несмотря на новые схемы лечения, Серёжа чувствовал себя неважно, препараты антиретровирусной терапии и профилактические средства имели тяжёлые побочные эффекты. Но Серёжа держался стойко. Выполнял все рекомендации врачей, регулярно обследовался. И старался скрыть от сына и девчонок своё не очень бодрое самочувствие.       Элек, конечно, сразу почувствовал неладное. И начал приставать к взрослым с вопросами: «Почему Серёже плохо?» и «Когда он поправится?» В результате Зоя с Майей прижали парней к стенке и тем пришлось сознаться — у Серёжи ВИЧ. Скандал был грандиозный — Зойка чуть сама Сыроежкина не прибила (чтоб не мучился). На Макара обиделась. Столько скрывать болезнь и подвергать окружающих опасности! И ребенок с ними спит! Макар еле её успокоил — объяснил, что Серёжа для них представляет гораздо меньшую опасность, чем они для него. Зойка тогда всё равно погнала семейство на анализы, хотя все трое взрослых, как работающие с детьми, и так регулярно обследуются. Эл тоже был здоров. Потом её отпустило.

***

      А месяца через два после третьего дня рождения Володи, Серёже стало плохо ночью. Резко, на фоне относительно сносного самочувствия. Поднялась температура, разболелась голова, появилась рвота. Макар вызвал скорую и уехал с Серёжей в больницу. Вернулся домой только на следующий день ближе к вечеру. Когда приехал — на нём лица не было.       — Туберкулёзный менингит. Врачи прогнозов не дают. Он в реанимации, — и заплакал. Зоя стала утешать мужа, Майя — сына, Эл выл и никак не мог успокоиться. Пришлось вызывать доктора и ему — колоть успокоительное, чтобы ребенок смог наконец поспать.       И начались две недели ада. Макар заставлял себя ходить на работу, потом ехал в больницу, хотя в реанимацию его всё равно не пускали, а на третий день руководство спортклуба отправило тренера в принудительный отпуск на четыре недели. Он своим видом пугал учеников.       И Гусев засел дома перед телефоном, периодически выбираясь в больницу на беседы с врачом. Кормили Макара девчонки, потому что сам он забывал поесть. Помыться и переодеться он тоже забывал, приходилось напоминать. Эл в этот период вообще не слезал у него с рук, они как одна большая тень слонялись по дому — Макар и Серёжин сын у него на руках. Майка сначала попробовала отлепить ребенка от Макара, мол, не до того ему, но ор поднялся такой, что ради Володи эти попытки пришлось оставить. Да и Гусев с малышом на руках чуть меньше походил на живой труп.       В конце второй недели, когда все трое взрослых собрались на кухне у девушек, у Макара зазвонил телефон. Он принял вызов, сказал «Да», а дальше у него просто ручьями потекли слёзы из глаз. Сидевший у него на руках Володя всё понял, уткнулся в шею своему названному папе и беззвучно заплакал.       «Серёжи больше нет, — написала Королькову Зоя. — Я боюсь за Макара». Вова приехал на следующее утро. И занялся организацией похорон. Что ж, у него опыт, в конце концов. Известил Серёжиных родителей, Мика, приобрёл участок на местном кладбище.       — Вова, я не был с ним последние дни, не попрощался… Не ухаживал за ним, даже не видел… Я так давно его люблю, всю сознательную жизнь. Как мне теперь жить? А Эл, то есть Володя, как он будет? — жаловался другу Гусев.       — Папа, а ты меня не бросишь? — поднял голову, вцепившийся в Макара как клещ, Элек.       — Ну что ты, малыш, конечно, не брошу. Мы всегда вместе будем, — Гусев поцеловал в блондинистые вихры маленького Володю.       — Он всё время так? — кивнул на ребенка Вова.       — Да. Как Серёжа в больницу попал. Мы теперь всё время вместе. Даже не знаю, как на работу выйду. Чёрт, Вовка, — Макар попытался в который раз сдержать слёзы. Удалось.       — Макар, ты не против, если я задержусь у тебя? Ну, пока всякие дела с похоронами, и вообще?.. — робко предложил помощь своему другу Корольков. Ему хотелось хоть как-нибудь его утешить, поддержать.       — Конечно, Вов. Я буду только рад, — Гусев хотел бы улыбнуться, но пока не получалось. А потом обратился к висевшему у него на шее Элу: — Эл, ты не против, если дядя Вова у нас поживёт? — спросил, просто чтобы немного отвлечь малыша.       — Пусть навсегда остаётся, — серьёзно ответил Эл. Корольков подумал, что он бы этого хотел — навсегда остаться с Макаром.

***

      На похороны собрался весь класс, некоторые учителя, Маша — ассистентка покойного профессора Громова, из Москвы прибыли Мик с Бри и мать Сергея. Отец его тоже приехал из Питера. Все выражали соболезнования родителям Сыроежкина и Майе — его неофициальной жене и матери его сына. Хотя Майкины переживания касались только сына, а родители Сергея, родившие в новых браках не по одному ребёнку, к ВИЧ-инфицированному старшему несколько охладели. Те же, кто больше всех скорбел о Серёже, тихо стояли в стороне и только ближе жались друг к другу. Эл даже к бабушке не пошёл, что и не удивительно, за эти годы они почти не общались.       После похорон и поминок, когда все разошлись, оставив Элека с Майей и Вовкой, Макар поднялся в каморку Серебряного мальчика, вынул из основания статуэтки капсулу с прахом андроида, вернулся на кладбище и в нарушение всех норм и правил подхоронил то, что осталось от биоробота в могилу к его близнецу.       История с мальчиком Серёжей и его двойником-роботом закончилась.

***

      Как пережил потерю маленький Володя Светлов, остаётся только гадать. Очевидно, спасло его почти постоянное присутствие рядом Макара, на которого, как самого близкого Сергею человека, он перенёс часть своих чувств, и кого он всегда считал своим папой, а также то, что детская психика, а принципе способна адаптироваться к любым переменам.       Макару пришлось куда тяжелее — он потерял любовь всей своей жизни и держался только ради приёмного сына. Но вряд ли бы он справился с этой задачей один — без Вовки у него ничего бы не вышло.       Корольков задержался у Гусева гораздо дольше, чем планировал изначально. Но, как ни хотелось ему остаться, пора и честь знать — он помог, чем мог, три с лишним месяца неотлучно присутствуя рядом с другом. А Макар со страхом ждал, когда Вовка заговорит об отъезде — он совсем отвык от одиночества. Но как предложить другу остаться? У того в Москве квартира, своя налаженная жизнь, он периодически наведывается в офисы компаний, с которыми сотрудничает… Вовка тоже не решался рассказать Макару о своих чувствах, боялся погубить дружбу. И так бы он и уехал ни с чем, если бы не Зойка. Пока Гусев был на работе, она устроила Королькову настоящую выволочку, так, что даже Эл, находившийся с матерью в соседней комнате, всё слышал.       — Трус ты, Вовка, самый настоящий! — выговаривала Кукушкина. — Уедешь сейчас — упустишь свой шанс. Столько лет по Гусю сохнешь и сказать боишься! Смотри, такие люди как он долго одни не остаются, его быстро к рукам прибегут! Что значит, «А как же дружба?» — передразнила Королькова Зойка в ответ на его слабые отговорки. — Вот и будешь с ним дружить. Организмами.

***

      — Папа, ты Вову любишь? — спросил Эл у вернувшегося с работы Макара.       — Конечно, сынок, он мой друг, я люблю его.       — Зоя сказала, что он по тебе сохнет. И боится. Поэтому уедет.       — Тебе сказала? — не понял Макар.       — Нет, Вове. Но я слышал. Они ругались. Она сказала, что если он уедет, тебя к рукам приберут. Пап, я не хочу, чтоб тебя прибирали, скажи ему, чтоб остался! — хныкал Эл.       — Эл, обещаю тебе, никто меня никуда не приберёт. Мы с тобой вдвоём будем, — обнял ребёнка Макар.       — С Вовой.       — Что «с Вовой?» — опять не понял Гусев.       — Мы вдвоём и ещё с Вовой. Он же тебя любит. И он хороший.       Гусев боялся поверить сыну. Он столько лет запрещал себе думать о Вовке в «таком» ключе, а оказывается, тот всё это время был влюблён в Макара… Неужели это правда? Макар очень боялся ошибиться — ещё одна рухнувшая надежда добьёт его окончательно.       Вечером, уложив Элека спать, Макар с Вовкой решили выпить по стопочке и разместились с этой целью в гостиной. На самом деле, Корольков хотел набраться храбрости и сказать, что уезжает. Всё же Зойкины нравоучения на него не подействовали — он не хотел рисковать дружбой с Макаром, она была слишком важна для одинокого Вовки. Сам Макар тоже трусил — надо было попросить друга задержаться ещё, но повод он так и не придумал.       — Вов, — Макар поставил на стол пустую рюмку. — Вов… я хотел тебе сказать, — он сглотнул, от волнения в горле пересохло. — В общем, Вов, я, — он опять замялся, не зная как начать. А Вовка смотрел на него огромными черными глазами и тоже молчал. Затем взгляд Макара задержался на приоткрытых Вовкиных губах, влажных от только что выпитого коньяка, и Гусев сам не заметил, как прижался к ним своими губами.       В этот миг весь Вовкин мир пошатнулся, пошёл трещинами, а потом и вовсе исчез, растворился во времени и пространстве. Остались только губы Макара, нежно прикасающиеся к его губам. Вовка обнял друга за шею, ответил на поцелуй, запустил пальцы в рыжую шевелюру и целовал, целовал, целовал… не мог оторваться. Ему казалось, что если он разомкнёт объятия, разорвёт поцелуй, отстранится хоть на миллиметр от Гусева, то тут же умрёт. Полностью потеряв голову, Корольков повалил друга на диван, на котором они сидели, навалился на него сверху, покрывал поцелуями лицо и шею Макара, гладил грудь и бока, залез под рубашку и чуть сознание не потерял от ощущения теплой гладкой кожи под своими ладонями.       «Значит, это — правда. Он любит меня не только как друг», — подумал Макар, прижимая Вовку к себе. Он не потерял голову от страсти, как это бывало с Серёжей, но целовать и ласкать друга было… как вернуться домой. То непередаваемое чувство, когда счастье происходит не от приятных ощущений, а от исчезновения болезненных. Макар чувствовал, что ему больше не больно жить, он вернулся к давно забытому ощущению лёгкости и счастья, осознать которые можно лишь однажды потеряв их.       — Макар, я люблю тебя, я так люблю тебя, — шептал между поцелуями Вовка. Он расстегнул его рубашку, целовал напрягающийся от возбуждения пресс, начал расстёгивать джинсы…       — Вов, ты сверху или снизу?       — Сверху, — на автомате ответил Корольков. В последние годы, встречаясь с разными мужчинами и распробовав разные роли, он понял, что верхняя позиция ему гораздо более по душе. Но потом опомнился — неизвестно, что предпочитает его любимый. — То есть как захочешь, могу и так, и так.       Самое интересное, что дожив до тридцати лет и имея весьма приличный опыт в любовных делах, Гусев никогда снизу не бывал. Серёжа был классическим пассивом, Элек, в той прежней жизни, будучи с Макаром, предпочитал играть роль маленького нежного мальчика, а под остальных как-то ложиться не хотелось.       — Хочу, чтоб ты был сверху. Но ты будешь у меня первым, — выдохнул Макар.       — Буду, любимый, буду, — Вовка был счастлив. Конечно, просто встречаясь для секса, мало кто будет рад девственнику. Но, когда речь идёт о любимом человеке, хоть в чем-то быть у него первым — это очень приятно.       Они занимались любовью прямо там, на диванчике в гостиной, не сходив ни за резинками, ни за смазкой — на столе рядом стояло масло, которое Вовка раньше принёс из кухни, чтобы делать бутерброды с колбасой в качестве закуски. Оно и пошло в ход. Вовка с ума сходил от шикарного подтянутого тела, о котором он мечтал годами, и которое любимый предоставил ему в полное распоряжение. Он ласкал и вылизывал каждый его миллиметр, целовал самые чувствительные места. И постарался так растянуть и подготовить своего любовника, чтобы тот как можно меньше испытывал болезненных ощущений.       — Двигайся, Вов, двигайся, — Макару нравилось чувствовать друга внутри. Его охватила какая-то невероятная нежность к любовнику, он чувствовал себя своеобразным инструментом, единственное назначение которого — доставлять удовольствие партнёру. Корольков двигался сначала плавно и размеренно, одновременно стимулируя рукой член Макара, потом перешёл на быстрый рваный темп, и Гусев не выдержал, выгнулся, коротко застонав, и выплеснулся в ласкающую его руку. Через пару фрикций кончил и Вовка, прошептав очередной раз как он любит Макара.       Наскоро ополоснувшись, новоиспечённые любовники пошли ложиться. В кровати, раскинувшись на манер морской звезды, спал Элек. Макар осторожно сгрёб ребенка и положил к стенке в более компактной позе. Потом лёг сам и притянул к себе Королькова.       — Вов, не уезжай. Останься со мной. С нами. У меня нет человека ближе тебя. Никогда не было. Пожалуйста…       — Останусь, Марик — улыбнулся Вовка. — Я люблю тебя.

***

      — Знаешь, Макарка, — начала Зоя, когда семейство в полном составе вернулось с кладбища. — Серёжи уже год нет с нами, а мальчику нужен отец.       — У меня есть папа! — с возмущением возразил Эл и собственнически схватил Макара за штанину.       — Конечно, дорогой, — ласково потрепала малыша по голове Кукушкина. — А ты хочешь, чтобы Макар был твоим папой совсем по-настоящему, то есть, чтобы все остальные люди на свете тоже так считали?       — Хочу! — энергично закивал головой Володя. Макар заинтересовался.       — Тогда, будет правильно, — обратилась она к мужу, — если мы с тобой разведёмся, и ты женишься на Майке. И усыновишь Володю.       — Зоя, я буду только рад, — твёрдо ответил Гусев.       — Это действительно отличная идея, — поддержал предложение Корольков.       — Эй, граждане, — возмутилась Майка, — а меня спросить? Может, я против.       — Майечка, ты же согласишься выйти за Макарку? — Зоя обняла подругу и стала заискивающе заглядывать ей в глаза.       — Ты — манипуляторша, Зоя, — надула губки Светлова. — Но идея хорошая. Я согласна.       Зойка не была, конечно, главой их своеобразной семейки, но так сложилось, что стратегически верные решения приходили чаще именно в её светлую голову. И тогда она, не брезгуя никакими средствами, старалась воплотить их в жизнь. Год назад Кукушкина разыграла целый спектакль, только чтобы донести через Элека до недогадливого Гусева, как к нему на самом деле относится его лучший друг. И что? Сидят теперь голубки, воркуют, друг на дружку налюбоваться не могут. Вот и сейчас, если бы не она, Макар в жизни не предложил бы ей развод и не решился бы просить Майку об опеке над ребёнком.

***

      Элек теперь редко говорил о Серёже и совсем не вспоминал свою прошлую жизнь. Но и Макар с Вовкой, и мать с Зойкой знали, что в коробке со своими самыми любимыми игрушками он хранит большую Серёжину фотографию школьных почему-то времён, которую специально распечатал для него Макар. Каждый вечер перед сном достаёт, подолгу смотрит на неё и что-то совсем тихо говорит, нежно касаясь маленькими пальчиками губ и щек изображения. Один раз Макар даже видел как Элек целует глянцевый лист бумаги. Он тогда ничего не сказал и никак не обнаружил своё присутствие перед мальчиком. Просто вышел, не став тревожить малыша в такой интимный момент.       А когда Володе исполнилось семь лет и он пошёл в школу, он полностью забыл о своей прошлой жизни и о тех чувствах, которые связывали его с биологическим отцом. Он вообще Серёжу не помнил. Знал только, что мать родила его от некого мужчины, скоропостижно скончавшегося, когда Володя был совсем маленьким. Звали его Сергей Сыроежкин, и он был бывшим любовником Макара, а также их общим одноклассником. Всё, что осталось Володе от прошлого — прочно закрепившееся за ним домашнее имя — Эл. Или Элек. Так он позволял называть себя теперь только близким людям. О существовании Серёжиного близнеца-андроида и отношениях, которые связывали Сыроежкина и Электроника, Володе ничего не рассказывали. Сначала, пока он помнил, не хотели волновать его ещё больше, а потом взрослые сами уже не видели причин ворошить прошлое.       Что касается Макара, то несмотря на свою счастливую жизнь с Вовкой, Гусев, спустя годы, всё ещё грустил по своей первой любви. Если бы Серёжа был жив!.. Пусть бы он был не с ним, но живой и здоровый. Макару было бесконечно жаль своего бывшего возлюбленного — Серёга так хотел жить, был так счастлив со своим Элом, которого чудом обрёл вновь в столь неожиданном качестве. И всё это он вынужден был оставить. Говорят, настоящая любовь не умирает. Вот и Гусь продолжал любить своего Сыроегу. Пусть не так, как раньше, но то чувство, что всегда сопровождает светлый Серёжин образ, бережно хранимый Макаром в сердце, по-другому не назовёшь.