Piece of masterpiece

Найтрей равномерно ступал по мраморному полу, ни шагом не ускоряясь. Меньше всего он сейчас хотел видеть лицо Грунера, которое изумительно бесило его, даже сильней, чем оскал Брейка, и поэтому он решил растянуть свой путь до гостиной на как можно дольше. Этот Грунер был чересчур правилен и “Черт бы его побрал!” красив, что Ворон понимал, какого соперника он приобрел, когда воссоединился с миленькой Шерон. Кстати говоря, мысли о последней так и не хотели его оставлять. Можно было конечно подумать, что Рэйвен сейчас, идя по длинном коридору, думал о ней, томно вздыхая и пытаясь понять, какие же чувства он к ней испытывает… но,… тем не менее нет. Чувство любви, как таковое, представлялось Гилу чем-то далеким и непостижимым, даже парадоксальным, чувством, которое никогда его не коснется. Ведь он слуга своего господина и должен посвятить свою бренную жизнь лишь ему одному и заботе о нем. И с чего он тогда, будто обезумев, стремглав несется к ней в самые нещадные ливни, волочится за ней, как бездомная собака к прохожему, от которого пленительно пахнет сервелатом высшего сорта? Он же не имеет насчет нее никаких планов, он не собирается совращать её, или использовать для достижения низменных целей? Время поразмыслить над гложущим его вопросом выдалось как раз кстати. И сейчас, уходя от той самой Шерон Рейнсворт, Гилберт внезапно понял для себя очень важную вещь. А именно то, что он, похотливый мерзавец, посмел так грубо сблизиться с юной, невинной девушкой, отнюдь не из чувств “возвышенных”, а из грубо-инстинктивных побуждений, нагло играя на её чувствах. Он осознал, что в нем играет волевое мужское начало, а не трепетное любовное влечение. Притормозив на половине пути, Гил остановился. Закрыв глаза, он прикоснулся пальцами к губам. Он стоял, сначала недвижимо, будто вслушиваясь в тишину особняка, а потом аккуратно, сдержано обвел контур губ. О чем он думал?.. Опустив руку, он вновь зашагал. Теперь уже равноускорено, пытаясь быстрее уйти с покинутого им места. — Что ты подразумеваешь под этим, Рейм? Лунеттес, нервно теребил очки. — Это означает, что тебе нужно внимательно прочитать свои архивы. — сказал Лунеттес со строгостью в лице, — А не отложить их в сторону и принести мне новую партию. Зарксис приподнял угол губ. — Я рассмотрю твои пожелания и жалобы в мою сторону. Грунер, сидящий и наблюдающий за всем происходящим, ехидно ухмыльнулся: — В письменном виде, Брейк? Усмешка в его голосе была замечена Шляпником, который тотчас растянул улыбку. — Я бы рад, но если глаз мой не замечает даже таких громоздких вещей, как архивы, то вряд ли я обращу внимание на столь незначительную бумажку. Рейм скривил рот, вспомнив про швы на своем пиджаке. Да-а, определенно не заметит. Внимание отвлек треск дверной ручки. В комнату зашел Ворон. — Что старина Ворон такой угрюмый? — поднял Зарксис брови, изобразив удивление, — Неужто госпожа Шерон вас чем-то обидела? Брюнет, услышав слова слуги, поднял гневный взгляд на него. — Нет. Грунер двинул бровью. Дыхание Найтрея сбилось от ярости, и он, вздымая грудью, окинул взором сидящих за столом. Поймав пристальный взор блондина, он замер. В глазах последнего читалось порицание. Раздраженно отвернувшись, Гил ушел к окну. Проследив за ним, мужчина вздохнул и встал с места. Кротко кивнув Брейку, Грунер указал Рейму на дверь, после чего они оба покинули комнату. Брейк молча встал из-за стола. Перекладывая чайные принадлежности на поднос, он глянул на Рэйвена. Тот, не двигаясь, смотрел в оконную гладь. — Брейк. Бас Найтрея заставил Шляпника снова отвлечься. Понизившийся голос заранее предвещал что-то мрачное и долгое, потому Зарксис заранее опустил фарфоровый сервиз на стол. Ворон оглянулся. Гнев в глазах сменила прежняя холодность. Зарксис понял, что злость, полыхавшая до того в Рэйвене, исчерпала себя, и что теперь он вновь может вести с парнем полноценный диалог. — Нам надо поговорить…