Рисунок кровью

      Изуку сидит на старом табурете, судорожно прикрывая глаза от боли и держа ладони на металлическом столе, который приятно холодит кожу, на миг заставляя отвлечься. Курогири выливает весь тюбик обеззараживающего средства, а после булькающую жидкость болотного цвета на истерзанные руки, обрабатывая серьезные увечья. Часть жижи медленно стекает, а остальное впитывается в человеческую плоть до самых костей. Но парень не решается спросить про странные лекарства с резким запахом, бьющим по рецепторам, поджимая покрасневшие губы.       Глубокие раны шипят от вылитой на них смеси, красно-черная пена с кровью поднимается над ранениями, которую протирают чистой тряпкой, задевая чувствительную и истерзанную кожу. Руки приобретают не только красный цвет, но и синий оттенок от двух резиновых жгутов, затянутых выше локтя.       Злодей открывает новую бутыль, вновь выливая средство на глубокие раны, которые похожи на оторванные куски мяса. Мидория закусывает губу, поскольку все начинает дико болеть, а после громко шипит, когда старший достает специальную иглу с черными нитками, протыкая тонкую кожу рядом с глубокими разрезами, стараясь аккуратно сшить воспаленные края, но обезболивающее постепенно перестает действовать, даруя страшные ощущения.       Изумрудные глаза нервно смотрят на дыры в руках, от чего появляется отвращение, от стойкого запаха подташнивает. Слишком трудно смотреть на изуродованную плоть, видя кости, поэтому взгляд медленно скользит в другую сторону, и Изуку заставляет себя больше не смотреть.       Курогири искусно справляется с работой за жалкие минуты, и раны уже не выглядят ужасно болезненно. Черная нить, которую нельзя порвать без использования причуды, плотно скрепляет разрезанную плоть между собой, а после ее накрывают чистыми лоскутами, перебинтовывая истерзанные руки. Белая ткань постепенно окрашивается в черные пятна, из-за чего туман Курогири приобретает более темный оттенок.       — Потом тебе поменяю повязки, не думаю, что они долго прослужат.       — Спасибо, — устало благодарит Изуку.       — Мидория, мы в городе были. Держи, — женщина протягивает плитку шоколада младшему, мило улыбаясь, а после сразу же гаснет на глазах, увидев перебинтованные руки. — Как жестоко… Зачем над ребенком издеваться? За что его так?       — Спасибо, Фунджи-сама. Не беспокойтесь, все в порядке. Я продолжу заниматься.       — Главный наказал за то, что стушевался перед убийством героев, — спокойным голосом проговаривает Курогири, складывая аптечку обратно и заставляя зеленоволосого стыдливо опустить взгляд в пол одним напоминанием о недавнем.       — И правильно сделал. Где видано, что злодей сжалился над героем? Особенно над теми, кто убил твою мать, — встревает мужчина, и слова настолько наполнены злостью и презрением, что Изуку давится воздухом.       — Тору, ты бы не лез! Это все равно слишком жестоко. Он ведь еще ребенок, — вскрикивает злодейка, с обидой взглянув на супруга.       — Только ты так Шигараки не защищала! Заметь, он всего на пять лет его старше!       — Не стоит из-за меня ссориться, — робко вмешивается в разговор Изуку, пытаясь натянуть на себя улыбку перед наставницей. — Я вправду сам виноват. Не должен был идти против Его воли.       — Правильно. Пойдем, отведу тебя в твою комнату. Здесь довольно трудно ориентироваться, — Курогири убирает со стола серый чемоданчик, после вставая и идя вглубь темного коридора, не дожидаясь союзника.       Ступая по холодной воде темного цвета, протекающей в одном из туннелей, двое злодеев передвигаются в мертвой тишине, разбиваемой каплями грязной воды. Мидория аккуратно прислоняет перебинтованные руки к груди, чтобы лишний раз не беспокоить их и не причинять себе лишней боли, плетясь позади и вслушиваясь в каждый мельчайший звук, напоминая загнанного кролика. Уже виднеется тупик, как пламя свечи начинает слегка подрагивать, откидывая различные тени на стены катакомбы, а после и вовсе гаснет, погружая во мрак. Изуку жмурится до неприятных мушек перед глазами, затем оглядывается по сторонам, но никак не может найти Курогири.       Пройдя еще немного и слыша лишь дыхание с бешеным стучанием сердца, Изуку видит вход в скрытую комнату, что его слегка удивляет. Помещение более презентабельное, чем прошлые. Отсутствие сквозняков и сырости не может не радовать, благодаря чему усталые глаза блаженно прикрываются. Рядом со стеной стоят две металлические кровати старого образца с тонкими матрасами серого цвета, поверх которых лежат скрученные одеяла. Подобный минимализм дарит чувство необходимого комфорта.       Время до полуночи еще предостаточно, а постоянный недосып и усталость дают о себе знать, наваливаясь на плечи, потому парень снимает обувь, падая на кровать и сразу же засыпая, но во сне умудряясь закутаться в одеяло, вернувшись в любимую позу на спине. Вот только мышцы все равно не могут расслабиться, а горький запах отступить.       Изуку чувствует, как нечто тяжелое начинает давить на впалый живот, из-за чего моментально распахивает глаза, пытаясь вскочить с кровати. Но собственное резкое движение заставляет громко зашипеть, ведь перебинтованные руки пронзает страшная боль в районе сжатых запястий. Загнанно дыша, он встречается испуганным взглядом с безумством.       — Что ты делаешь?! — с истеричными нотками, пропитанными злостью и страхом, выкрикивает парень.       В кровавых глазах играют обезумевшие черти, что пугает Мидорию до болезненных спазмов, подкидывая самые ненавистные воспоминания в воспалившийся рассудок. Шигараки наклоняется к уху, сильно сутулясь и нарочито медленно шепча с хриплыми нотками, на что второй нервно сглатывает и пытается побороть паническое чувство с дикой тошнотой.       — Ты стал лучше. Кровь тебе к лицу, — уголки губ криво вздрагивают, показывая потаенные уголки души, которые лучше не открывать незнакомым людям. Изуку показательно игнорирует, отворачивая голову в бок, сжав губы, а сердце болезненно сжимается от крика. — Смотри мне в глаза! — Томура злится, хрипит, как змея, впиваясь свободной рукой в веснушчатые щеки и пытаясь повернуть лицо юного злодея, но пятым пальцем все же не касается чужой плоти, а только дразнит, подливая масло в огонь.       Левая ладонь лидера сильнее сжимает перебинтованные руки, по-садистски нажимая большим пальцем в место серьезного пореза, из-за чего новая кровь стремительно выступает наружу, и бинты мгновенно окрашиваются в темный цвет. Вторая же скользит по щекам, показывая парню, что на коже только четыре пальца, но в любой момент их может стать больше. Старший злодей дразнит перепуганного союзника, мучая ненормальным ожиданием и растягивая своеобразную пытку. Подушечки пальцев поднимаются выше, останавливаясь под глазами, на что испуганный взгляд цепляется за них, раскрывая скопившуюся тревогу.       — Перестань… — просит шепотом Изуку, но знает, что Шигараки никогда не останавливается из-за собственных убеждений.       С обсохших губ срывается смешок, настолько хриплый, что мурашки вмиг пробегают по телу.       — Изуку же не хочет на самом деле кого-то слушаться, — слащаво тянет злодей, будто разговаривает сам с собой.       Шигараки делает вид, что касается пятым пальцем, активируя смертельную причуду, поэтому подросток зажмуривается от страха, чуть скуля и ожидая новую порцию боли. Мышцы напрягаются во всем теле, что не может не заметить лидер, затем легкая дрожь пробивает несформировавшееся тело, и нижняя губа прокусывается до металлического привкуса.       Осторожно приоткрывая один глаз, а после и второй, парень встречается со счастливой улыбкой безумца. Большой палец очерчивает веснушчатую скулу, из-за чего Мидория ощущает себя впервые настолько грязным. Томура нависает над лицом парня, но видит в выражении лишь неприязнь с отвращением, что вызывает на секунду некое удовлетворение с подтекстом обиды до странной истомы, заставляющей продолжать сумасшедшую игру. Сухие губы со шрамом касаются побелевших, вовлекая подростка в нежеланный и помойный поцелуй.       Изуку морщится от неприязни и ужасного гнилого вкуса с оттенком алкоголя и дешевых сигарет, в уголках зеленых глаз собираются слезы. Чужой язык неумело обводит контуры и завладевает положением, из-за чего приходится потушить порыв сильной тошноты, вдохнув перегар. Необходимо прогибаться в спине до хруста позвонков, чтобы уйти от касания холодных рук. Но когда сухая ладонь в старых шрамах нахально ныряет под грязную футболку, касаясь ребер, внутри подростка происходит серьезный надрыв, способствующий выбросу адреналина и ужасных картин перед глазами. Вместо Томуры Изуку видит ненавистное искаженное прошлое: темноволосую девушку утыкают лицом в сырую землю, нанося по голове сильные удары кулаком, под крики жертвы разрезая оголенную грудь и заливая холодную землю кровью. Безэмоциональное лицо матери создает впечатление, что герои насилуют труп не первой свежести, ломая на потеху окоченелые пальцы. Из окровавленного глаза героя торчит белый червь.       Мидория резко вырывается из чужой власти, пиная лидера со всей дури в низ живота и сжимая от обиды челюсти до треска пломбы, а Шигараки отстраняется, как ошпаренный, нелепо упав из-за неожиданной боли на грязный пол.       — Сука! — невнятно вскрикивает Томура, смеряя союзника шокированным злобным взглядом. — Я бы… Я бы! Да если бы нам не нужно было бы уходить, то…       Глаз нервно дергается от злости, но проводя острыми ногтями по покрытой шрамами шее и оставляя алые полосы, он тяжело выдыхает, поворачиваясь в сторону выхода. Секундная осанка быстро исчезает, и старший вновь сутулится, из-за чего футболка свисает с кривых плеч, раскрывая вид на острые ключицы.       — Давай быстрей, я не собираюсь тебя ждать, — небрежно бросает Шигараки, сдерживая жуткий порыв, чтобы не убить.