Рисунок кровью

      Томура неспешно подходит к темному углу, хищно клацая зубами и разбивая тишину на острые осколки, от которых холодит в пальцах. Он с удовольствием ставит свечу на деревянный ящик, тем самым освещая самое интересное, и поднимает безвольные тела за короткие волосы, с остервенением сжимая.       Изуку настороженно смотрит в лица заскуливших от боли незнакомцев, набирая в легкие спертый воздух, но от осознания давится им же, получая максимально неприятное ощущение: кислород будто бы бьет по стенкам органов, а после покидает тело так быстро, что на миг разум окутывает фантомное ощущение слипшихся легких.       Сумка выпадает из рук, падая на землю с глухим стуком, из-за чего внутри разбивается что-то стеклянное, пропитывая ткань содержимым. Зрачки увеличиваются от ужаса, и благодаря тусклому освещению глаза кажутся полностью черными. А после сердце начинает биться еще быстрее, словно желая разбиться о ребра. Хотя сейчас он мечтает об этом больше всего.       — Как… Как… — дрожащим голосом выдавливает из себя Изуку, пытаясь унять дрожь во всем теле и перестать стучать зубами, превращая губу в кровавое месиво.       — Мидория, отомсти за мать, — тихо произносит мужчина, вкладывая в холодную руку нож.       Два героя переводят переполненные ужасом глаза на подростка, пытаясь устоять на коленях, утопая в страхе, боли и непонимании. Шигараки широко улыбается, открывая вид на все желтые зубы, покрытые кровавыми ошметками, и с силой дергает головы омерзительных жертв, чтобы те видели лицо юного злодея.       Изуку же подходит на ватных ногах, крепче сжимая рукоятку ножа, чтобы не уронить из дрожащих рук. Он всматривается в избитые лица, с трудом узнавая уродов, которые жестоко насиловали и избивали ослабшую мать на глазах ребенка, ломая ей кости и разрезая плоть.       Подросток шокировано стоит перед популярными личностями в нынешнем обществе, на ярких костюмах которых переливаются блестящие вставки, кидая блики на кожу юного злодея. Добродетели позорно трясутся в ногах перед страхом смерти, готовые вымаливать пощаду, а парень вспоминает, как с детства мечтал убить этих монстров в человеческом обличии, но, увидев перед собой, впадает в ступор, пока картины прошлого жестоко бьют по рассудку.       И не только это мешает перерезать глотки — остаток доброго и светлого в душе не дает полностью погрязнуть в кровавом омуте.       Рука, сжимающая нож до онемения, поднимается вверх, пытаясь сделать заветный удар и безвольно виснет в воздухе. Изуку обрывисто выдыхает, прикрывая глаза, и с позором шепчет:       — Я не могу это сделать, — на выдохе выдает он, стараясь унять непонятное и распирающее чувство внутри себя.       — Можешь, — сейчас металлический голос звучит поистине жутко через черную маску, отчего младший вздрагивает и открывает глаза. — Мидория, не заставляй меня усомниться в своем выборе. Ты должен их убить. Или вот так просто простишь подонков, сотворивших подобное с твоей матерью?       Изуку зажимает ладонями уши, сдерживая загнанный крик, пытаясь скрыться от обволакивающей ауры. От ужасных слов образ больной матери всплывает в сознании, снова и снова вороша старые раны. В голове бьются тысячи отвратительных мыслей, как опарыши в разложившейся плоти, и на душе становится настолько погано, что хочется перерезать глотку уже себе.       По лицу, усыпанному многочисленными веснушками, катятся горячие слезы, застилая глаза, но Мидория продолжает смотреть в лица ненавистных людей, которых он вспоминал каждый божий день, примеряя на них все известные способы убийств и пыток. Щеки вмиг становятся пунцовыми от злости, и парень вновь зажимает рукоятку ножа до побеления костяшек.       — Умоляю… Не надо… Прошу, пощади! — молит один из героев, почувствовав настоящую угрозу.       Глаза Шигараки начинают блестеть от излюбленной картины, он сильнее сжимает грязные от крови волосы героев, словно желая выдрать, и пожирает взглядом предмет нездорового обожания, даже чувствуя боль в груди от сумасшедшего интереса. Лидер слегка наклоняется к ним и шепчет, чтобы только герои услышали.       — Зря вы тогда тронули ту девушку… Только и сделали, что подарили земле нового злодея, — а после, отпрянув, громко добавляет: — но взамен мир избавится от мусора в вашем лице.       Вновь закусив губу, отчего по подбородку стекает тонкая струйка крови, подросток с остервенением, приложив всю силу и скопившуюся ненависть, вонзает острый нож в шею героя, из-за чего лезвие проходит насквозь с определенным хрустом. Артериальная кровь хлещет под сильным давлением, ужасно пачкая все вокруг. Изуку жмурится от горячих брызг, с трудом сдерживая рвоту, когда кровь ублюдка попадает на губы.       Второй герой кричит во всю глотку, поэтому Томура морщится от неприятного шума и дергает за волосы на себя, причиняя тупую боль. Его друг шумно падает на холодный пол, все еще вздрагивая в конвульсиях, и задыхается, харкая темными ошметками и обрамляя свой будущий труп кровавой рамкой. Изуку смотрит широко распахнутыми глазами, а от искусственного освещения и скопившихся слез они красиво переливаются. Он неуверенно переступает через труп, словно в бэд-трипе, подходя ко второму, чувствуя животный страх жертвы, а в сознании навсегда откладывается новое, прежде неиспытанное, но странное ощущение, от чего по телу разливается извращенное чувство. Удовлетворить желание мести спустя долгие года — незабываемо.       Насильник молит о пощаде, готовый валяться в ногах злодея, совсем позабыв про все ценности и честь, но чужая рука, вцепившиеся в короткие волосы, оттягивает назад, открывая идеальный вид на шею. Подростку только и остается, что принять «помощь», с ужасом стискивая собственные челюсти и боясь дышать. Острие холодного оружия превращает глазницу героя в ужасное месиво, наполняя катакомбы новыми душераздирающими воплями. Мужчина нелепо дергает связанными руками за спиной, пытается хватать ртом затхлый воздух, судорожно открывая побелевшие губы, а из неуместных попыток получаются жалкие хрипы, которые веселят других злодеев. Нож хаотично опускается на лицо, и юный злодей вздрагивает, когда кусочек челюсти с несколькими зубами падает на ботинок. На юном лице застывает гримаса ненависти, ужаса и презрения, когда при последнем ударе нож застревает в изуродованной плоти.       Мертвое тело падает на другое, всколыхнув кровавую лужу от первого мертвеца.       Изуку отступает назад, ощущая приближающееся осознание.       Хриплый смех достигает разума, разбивая пелену сумасшествия.       Шигараки смеется, как чертов психопат, ударяя себя ладонями, чтобы хоть как-то сдержаться. По истощенному телу разливается удовольствие от увиденного, липкое и грязное, совсем ненормальное. В уголках красных глаз собираются слезы от смеха, которые он смахивает ладонью, а после хищно смотрит на младшего.       Мутный взгляд Мидории ошарашенно скользит по всему, не желая угомониться, пока не останавливается на размытом силуэте Учителя. Он смотрит немного мокрыми глазами из-за подступающих слез. Так хочется разрыдаться, уткнувшись кому-нибудь в плечо, но в какой раз подросток сдерживает сильный и глупый порыв.       — Молодец, — парень вздрагивает, хоть интонация в голосе и не может изменится, но он чувствует некую теплоту и гордость в сказанном. — Подойди сюда.       Сначала тушуется, боится, как маленький зверек, попавший в капкан. Но все же делает шаг навстречу. Сначала робко, медленно, и, набравшись смелости, подходит к старшему, сжимая окровавленные ладони в крепкие кулаки, утирая обагренное лицо. В черном стекле мальчишка видит размытое отражение, чувствует слабое тепло рук мужчины, когда тот просит дать ему свои ладони, и приятный запах, исходящий от Главы, но такой неестественный, словно аромат находится только на уровне сознания.       — Ты хорошо постарался, вот только… Я должен научить тебя относиться к героям без жалости. Ты обязан запомнить первый урок на всю жизнь, чтобы в ответственный момент не оплошать, лишившись жизни. И данный ритуал никогда не даст забыть тебе.       Изуку прикрывает глаза, когда видит, как Учитель достает из появившейся дымки старинный кинжал с серебряной рукояткой, усыпанной изумрудами. Глава убирает мешающую ткань, проводя грубой ладонью по чужим рукам, очерчивая вены и чувствуя пульсирующую энергию. Затем холодный металл скользит по нежной коже, оставляя мелкие царапины на старых шрамах и ожогах, и несколько красных капель бусинами собираются поверх надрезов.       — Мидория, открой глаза и запоминай, — требует старший, крепко сжимая чужую руку около локтя.       Темно-зеленые ресницы приоткрываются, видя, как кинжал протыкает тонкую кожу, выпуская еще больше крови, которая смешивается с кровью убитых врагов. Губы белеют и дрожат от боли, Изуку пытается сдержать подступающий крик, стойко выдержав ритуал, не отрывая глаз от блестящих изумрудов. Но лезвие, будто раскаляясь, продолжает разрезать плоть на руках, и кажется, что это никогда не закончится — боль будет вечной.       Главный даже не брезгует резать вены, позволяя крови течь сильнее, благодаря чему у парня появляется противная слабость с головокружением. Ноги начинают дрожать, и уже мужчине приходится держать того за локти, чуть ли не выламывая суставы, отрезвляя молодой рассудок новой порцией боли.       Раны становятся все глубже и неопрятнее, задевая кости, но складываясь в замудренные символы, которые слегка подсвечиваются золотыми нитями и известны лишь Главе, поэтому Мидория все-таки не выдерживает, начиная сдавленно скулить, опустив голову. Зеленые пряди закрывают взмокшее лицо, не показывая, как тот плачет, а только впитывая в себя соленую влагу. Старший поворачивает ладонь лицевой стороной к себе, загоняя острие ножа в руку между костями на манер последнего штриха в картине, на что второй не сдерживается. С грязных губ слетает крик боли, в глазах мутнеют образы, а дыхание предательски сбивается, заставляя задыхаться.       — С тебя хватит, — говорит Все За Одного, прокручивая и выдирая лезвие из руки ученика, пряча окровавленный кинжал в дымке, — Курогири, уведи мальчишку и обработай раны. Хорошо позаботься о нем, — Он отворачивается после своих слов, проходя к выходу. — И убери мусор, — добавляет влиятельный злодей, с отвращением посмотрев на два трупа «великих» героев.       Изуку падает вниз от бессилия, и только с помощью Курогири поднимается на ноги, цепляясь окровавленными руками за изысканную одежду. Он держится на грани мутного сознания, пытаясь не показывать слабость перед Учителем. Не желая разочаровывать.       — Мидория, приходи ко мне ровно в полночь. Томура покажет тебе, где моя комната. Нам нужно поговорить.