Рисунок кровью

На ветвях деревьев пылает огонь,

Обжигающее душу кровавое знамя.

Наш договор с тобой соблюден,

Но в глазах твоих вижу горячее пламя.

      Музыка становится значительно громче, стоит спуститься на первый этаж. Студенты суетятся, собираясь в просторном холле и общаясь на повышенных тонах, благодаря чему в просторном помещении, наполненном ярким светом, царит предпраздничная суета в обилии красок и шумов.       На столах разложено множество баночек с красками, предназначенными для грима, различные напитки, которые будущие герои выпивают под громкие басы музыки из колонок, шелестя пачками из-под вредной еды, и в неудачных местах кисти из синтетики, иногда скатывающиеся на пол.       — Урарака! Нарисуй мне тоже, пожалуйста, — Иида растягивает губы в широкой улыбке, говоря с привычной громкостью и снимая очки, убрав в специальный футляр синего цвета, чтобы не запачкать.       — Конечно, Тенья, — девушка отвечает мягкой улыбкой, из-за чего накрашенная кожа немного натягивается до легкого дискомфорта. — Какой хочешь рисунок?       — На твое усмотрение, — юноша робко отводит взгляд, улыбнувшись уголком губ и незаметно накрывая широкой ладонью чужую.       — Знаешь, твой серьезный взгляд похож на птичий. Хочешь нарисую сокола? — Очако ведет кончиками пальцев по нижней челюсти парня, занимающего должность старосты, внимательно рассматривая еле заметную щетину и незаметно переплетая пальцы другой руки с любовником.       — А тебе идут лилии, — после согласного кивка на заданный вопрос неожиданно произносит вслух Иида, переведя взгляд с карих глаз на пестрые цветы, украшающие розовые щеки.       — Яойорозу рисовала… — смущенно произносит девушка, невольно повернувшись с пылающим лицом за необходимой кистью и красками.       Юноша придерживает темно-синие волосы, чтобы пряди не мешали возлюбленной, и прикрывает глаза от холодных прикосновений кисти, на кончике которой находится темная краска. Веки слегка подрагивают от нанесения прохладной субстанции, потому староста совсем не видит за естественной темнотой прожигающий взгляд заместительницы.       Момо прикусывает губу, устроившись в отдаленном углу на своеобразном кресле, взглядом выискивая определенного человека, которого до сих пор нет. Она нервозно растирает красную краску по левой ладони, борясь с диким волнением и стараясь не пересекаться с взглядами союзников, готовых приступить к миссии в любую минуту, стоит лишь получить приказ главного. И их решительность, по сравнению с ее слабохарактерным поведением, до жути напрягает.       А Изуку же быстрым шагом идет по длинному коридору третьего этажа, из-за чего белый тюль, плавно ложившийся на пол, слегка раскачивается, переливаясь серебристым оттенком под искусственным освещением. Дикий мандраж сковывает душу, сказываясь чересчур серьезным выражением лица и темным взглядом. Кишки будто бы связывают в узел, и легкая покалывающая боль скользит от диафрагмы к низу живота. Быстро спускаясь по лестнице в холл, попутно натягивая перчатки из плотной ткани, Мидория ощущает удушающее волнение со страхом перед ошибкой. План в тысячный раз за утро вертится в голове, превращаясь в отвратительную заезженность, но благодаря каждому повтору возникает мимолетная иллюзия спокойствия.       Во рту горчит от выпитого кофе, представляющего собой лишь крупицы быстрорастворимого напитка, залитого кипятком, а глазам предстает не самая прекрасная картина: почти весь курс устроился в холле, на удивление, общаясь лишь в небольших компаниях, когда само помещение медленно, но верно превращается в подобие свалки, отчего в глазах рябит от множества ненужных деталей.       Идея с гримами на студентах совсем не по душе молодому лидеру, но, когда его локтя касается обеспокоенная девушка, он тяжко вздыхает, проходя с ней на кухню. Момо прячет взгляд, но тихо идет рядом с темноволосым юношей, стараясь держаться уверенно и не позорить собственный род.       Яойорозу вскоре раскладывает необходимое на столе, поднимая взгляд исподлобья.       — Какой Вам необходим рисунок?       Изуку смотрит на специальные баночки с красками, среди которых затесалась и обычная гуашь. Он переводит взор на подчиненную и с холодом в голосе спрашивает:       — Умеешь рисовать хиганбану?       — Да, — Момо робко кивает, открывая прозрачную упаковку и нервно оглядывая различные крышки с иероглифами. — Извините, красный цвет закончился… Разрешите, я схожу и возьму у Шишиды.       — Только не задерживайся, у нас мало времени, — откинувшись на спинку стула, произносит Изуку, устало прикрывая веки.       Перед глазами кромешная тьма, но звуки прекрасно слышны, особенно приглушенная музыка. А легкий стук каблуков злодей сразу характеризует под определенного человека, даже не поднимая век, чтобы убедиться. Лишь прислушивается к банальным движениям девушки. Странный запах краски с неприятными нотками бьет по рецепторам, но сейчас стоит просто не выделяться из толпы, отдавшись духу празднества.       Тонкая кисть скользит по острым скулам, накладывая слой ярко-алой краски. Кожу неистово щиплет, но юноша не открывает глаза, вслушиваясь в тяжелое дыхание подчиненной и четко ощущая сильный страх. Момо аккуратно вырисовывает лепестки паучьей лилии, а сама чуть ли не дрожит, боясь сделать что-нибудь неправильно.       От висков к щекам тянутся ядовитые цветы, будто выжженное знамя на скулах, но конец кисти продолжает вырисовывать темные узоры, в конце выводя тонкие черные нити. Изуку поднимает веки, и пронзительный взор болотного омута выглядит иначе на фоне ядовитых цветов. У девушки будто бы крадут дыхание, она отводит онемевшую ладонь от чужого лица, неосознанно подмечая, что темно-изумрудные волосы выглядят безумно гармонично с рисунком, напоминая сухие листья цветов.       — Как дела в семье? — с легкими нотками несвойственного веселья спрашивает Мидория, будто находится в совершенно обычной ситуации, когда можно спросить у знакомой про родителей.       — Довольно успешно, — выдавливает через горечь в горле Яойорозу, сжав кисть в ладони. — Почти все готово… Осталось лишь получить Ваше разрешение, и можно начинать…       Легкая ухмылка трогает истерзанные губы, Изуку отводит взгляд к светлому потолку, размышляя о нечто важном, а после плавно поднимается.       — Будьте готовы запустить процесс на днях, — юноша ступает из кухни, проходя в светлый холл, совершенно не слыша за собой шаги, что немного расслабляет.       Громкая музыка вновь давит на череп, но стоит юному злодею перешагнуть порог, резко раскрывается входная дверь общежития, за ручку которой держится запыхавшийся парень с охристыми прядями.       — Не представляете…       — Каминари, нам нельзя покидать здание, пока куратор не придет!       Студент с раскрасневшимися щеками лишь отмахивается, мол, сейчас остальное совершенно неважно, расплываясь в совсем нервной улыбке.       — Я… Айзаву видел…       Каминари тяжело дышит, и его дыхание отчетливо виснет в удручающей атмосфере. Но чересчур различная реакция возникает в сердцах будущих героев: часть становится подавленной и грустной, остальные лишь сочувственной, и только в некоторых глазах виден застывший ужас. И по выражениям лиц очень легко определить тех, кто находился при нападении на USJ. Особенно определенных личностей, заставших безумно жестокое избиение куратора.       Многие опускают глаза в пол, наконец-то вспомнив, какой ценой им удалось спастись в злосчастный день.       В свою очередь, бывшим студентам исчезнувшего курса остается лишь прочувствовать чужую утрату, даже не догадываясь какого встретиться лицом к лицу со злодеями, увидев воочию смерть с разрушающимся будущим и надеждами.       На шею запыхавшегося юноши падает тяжелая ладонь нового куратора, и утробный рык над ухом заставляет не на шутку напрячься.       — Я непонятно выразился, сказав, чтобы вы не покидали общежитие, пока я не приду?       — Извините, — мямлит Каминари, желая пройти к одногруппникам.       — Глупые дети… — устало произносит Секиджиро, отпуская подопечного и тяжело вздохнув, после раздраженно оглянув собравшихся. — Скоро мероприятие начнется, вы готовы? — получив неуверенное согласие, он неохотно добавляет: — Кстати, можете радоваться, у вас каникулы начнутся со следующей недели.       Герой смотрит с неподдельным интересом, ведь учащиеся любых учебных заведений обычно радуются подобной информации, а не смиряют куратора грустными или непонимающими взглядами.       — Скажите… — невольно произносит Урарака, получив в свою сторону не самый добродушный взор, — наш бывший куратор… с ним все в порядке?       — Только не говорите, что ни разу не навестили его в больнице, — расстроенно произносит старший, всем видом показывая разочарование и раздраженно скрестив массивные руки на груди.       Неловкое молчание со стыдливыми взглядами отвечают сами за себя, и герой хмурится, потирая переносицу.       — Молодцы, — Секиджиро оглядывает бывших подопечных Айзавы, тяжко вздыхая. — Он пришел сегодня на праздник, чтобы проверить вас… Всегда пофигизмом прикрывает настоящее отношение к обучающимся. Глупец, ей-богу. Но просто знайте, что за спасение ваших шкур пришлось заплатить большую цену. Я сейчас говорю не ради того, чтобы у вас проснулась совесть, хоть и не помешало бы, а чтобы вы осмотрительно вели себя с бывшим преподавателем. Все-таки травмы очень сильно сказались на нем, из-за чего он больше не может быть ни героем, ни куратором.       Изуку внимательно разглядывает серьезные черты мужчины, понимая, что в нынешнем состоянии бывший герой не сможет помешать миссии, но всем сердцем желает потушить в себе ненужное сочувствие.       — Ладно, хватит киснуть. Айзава не очень любит, когда его жалеют. Просто хочет убедиться, что вы идете по верному пути. Покажите, что он спас достойных героев.       Студенты с трудом натягивают грустные улыбки, пропитанные печалью, перед тем, как покинуть здание, заменяющее им всем дом.       Каждая аллея огромнейшей территории обвешена китайскими фонариками, и сейчас, когда солнце начинает гаснуть над горизонтом, позволяя небосводу окраситься в сероватый оттенок с пурпурными разводами, сочетание природной красоты с вмешательством человека выглядит поистине красиво.       Именно под конец осени клен окрашивается в ярко-красный, который чуть ли не режет взгляд, но заставляет задержать дыхание от восхищения. Поэтому свет бумажных фонариков из алого материала создает впечатление, что каждое дерево в академии охвачено пламенем, которое вот-вот перекинется на здания и деревянные беседки.       Некоторые ветви с золотой листвой тянутся к посеревшему небу, лишь изредка теряя желтые листья. Поэтому на тропинках и дорогах, вымощенных различными плитками, преобладает больше кровавый цвет, шелестящий под подошвой обуви. Обилие красок и неподражаемая красота немного успокаивает совесть большинства студентов, отчего на разукрашенных лицах начинают появляться легкие улыбки.       Осенний ветер нежно треплет волосы будущих героев, множество огней становятся все ярче, а Изуку тошно… Тошно от удручающих мыслей и непосильной ответственности, тошно от мероприятия, которое напоминает чертов праздник Героев, заставляющий окунуться в прошлое… в ужасный день, напоминающий настоящий Ад.       Приоткрытое горло от ворота черной свободной рубахи будто бы с силой сжимают невидимой хваткой, и Изуку смотрит на серость неба, которое с каждой минутой становится на тон темнее. Веки лениво прикрывают мутный взор, разглядывающий пурпурные разводы над линией горизонта, а рецепторы раздражает до боли знакомый запах сладостей. В памяти с трудом всплывает воспоминание, в котором он, будучи ребенком, с радостью поедал вкусности вместе со счастливой матерью.       Мягкая улыбка Инко с искренней материнской заботой тонет во мраке разума под тяжестью ответственности. На языке ощущается вкус карамели, переходящий в неистовую горечь, и юноша цепляется пальцами одной руки за запястье второй, и данный жест выходит довольно робким, пропитанным неописуемым волнением.       Мидория не ощущает боли, когда один из студентов врезается в него плечом, лишь смотрит с равнодушием за неудачным падением. Звонкие маты тонут в шуме собирающейся толпы, и болотный взор холодно смотрит на стекающую кровь парня, который смахивает блондинистые пряди и растирает по лицу кровь из носа. Вновь ругательства разносятся сквозь людской говор, но Изуку отворачивается от надоедливого студента, натягивающего маскарадную маску обратно, проходя через редеющую толпу.       Огни стадиона призывно вспыхивают, и прожекторы внушительных размеров освещают поле для поединков, на котором через считанные минуты сразятся выпускные курсы геройского факультета. На специальных площадках включаются камеры, но ради безопасности операторами являются проверенные временем люди, в ком директор Незу полностью уверен. Впервые на мероприятие самой престижной академии настолько мало людей, если сравнивать с предыдущими празднествами. Места зрителей занимают студенты различных курсов и факультетов, не участвующих в сражениях, их родители, с которыми девушки и юноши давно не виделись, многочисленные про-герои и преподаватели с полицией. Но все равно многочисленная толпа занимает лишь небольшую часть трибун.       Сущий Мик с помощью особенных динамиков у горла громко объявляет о начале мероприятия, на котором сразятся третьекурсники, что порождает начало прямой трансляции, ожидаемой всеми гражданами Японии.       Основная часть первого «А» курса стоит под красным кленом, вяло беседуя и ощущая легкое разочарование, ведь у них нет возможности понаблюдать за сражениями будущих героев, которыми выпускники могут стать уже в следующем году. Вот только протяжный свист куратора заставляет многих обернуться и приподнять брови в недоумении.       — Секиджиро-сан? Так зачем Вы сказали ждать Вас здесь…       — Пойдемте, — сухо отвечает мужчина, сходя с каменной дорожки и ступая по вороху листьев.       Изуку идет позади всех, давно догадавшись о причине необычного поведения куратора и слушая невнятное бормотание одногруппников, которые еще лишь предполагают. Секиджиро проводит подопечных за главное здание академии, где располагаются различные беседки и зона отдыха в золотой листве, посмотрев на бывшего коллегу. Айзава беседует с Исцеляющей Девой, необычно склонив голову, из-за чего длинные пряди угольного цвета закрывают часть лица и половину очков особенного дизайна, затемняющих специальной формой невидящие глаза.       — Ох, вот и твои ученики пожаловали… — произносит старушка, поднявшись со скамьи беседки. — Ну, не болей, Шота. Заходи ко мне еще на чай.       — Хорошо, Шузенджи, — Айзава прислушивается к движению старшей, которая спускается по нескольким деревянным ступенькам, опираясь на трость, и приподнимает голову в сторону пришедших. — Секиджиро?       — Да, я здесь, — отзывается преподаватель, проникшись проблемой знакомого, из-за чего даже голос становится мягче и спокойнее, — и наши ученики. Своих я отправил смотреть поединки третьекурсников, поэтому здесь лишь я и твои подопечные.       — Здравствуйте, Айзава-сенсей…       — Иида и Урарака? Вы ведь, я не ошибся?       — Нет, Вы не ошиблись, — отвечает Тенья, делая шаг вперед. — Извините нас, что мы не удосужились Вас навестить ранее. Нам очень стыдно…       — Уже нет разницы, что было в прошлом, — мужчина подпирает ладонью изуродованное лицо, которое он частично прячет за темными волосами, стараясь чутко прислушиваться к движениям каждого человека, чтобы прорисовать в голове хоть частичную картину происходящего. — Но я не держу на вас зла.       — Ваш героизм вдохновляет, мы гордимся, что Вы являлись нашим куратором, — взволнованно и поспешно лепечет Каминари, нервно сжимая ладони.       — Вдохновляет? Неужели готов ради жизни других лишиться всего? К примеру, стать инвалидом, не способным даже самостоятельно приготовить еду.       — Если моя жертва спасет дорогих мне людей, почему бы и нет? — вскоре произносит светловолосый юноша, судорожно прикусив губу.       — А если не спасет? Или человек будет даже не знаком тебе, а знакомый же, в свою очередь, не вспомнит о цене спасения?       — Героев не забывают…       Сдавленный смешок срывается с обветренных губ бывшего героя, что заставляет многих обескураженно посмотреть на изуродованное лицо, почти не дыша. А Изуку хмурится, стараясь не вмешиваться до последнего, держась позади за высоким куратором, который даже не замечает за собой присутствия. Темноволосый юноша опирается спиной о ствол высокого дерева, и перед его глазами раскрывается картина во всех деталях. В особенности испорченная внешность Айзавы, из-за чего всплывают воспоминания, когда бывшему преподавателю дробили глазницы, ударяя лицом о керамические ступени и выкручивая руки до перелома множества костей.       — Героев забывают… Такова сторона профессии, которая слишком популярна в наше время, — Шота прислушивается к попыткам возмутиться, но лишь хмыкает, с грустью продолжая. — Нет смысла отрицать, что это направление не стабильно. Особенно, когда героизм начинает продаваться. Неправда ли?       — Айзава-сенсей… о чем Вы говорите…       — Не делайте вид, что не знаете. Мне рассказали, что вашим семьям и родителям погибших заплатили.       — Разве плохо, что мы вернулись в академию?! — спрашивает Ашидо, чуть ли не вскрикивая. — На наших глазах убили друзей, а остальные выжившие попросту забрали документы и перевелись. Мы же остались здесь. Поэтому какая разница, что нам заплатили? Разве от полученных нами денег кто-нибудь умер?       — Так же рассуждали люди, когда вводили понятие «топ» для героев в различные страны. Мол, кто-нибудь умрет, если героизм будут судить по системе популярности? Вот только никто не учел, что на профессии будет поставлен крест в ближайшем будущем. Я надеялся, что успею до выпускного раскрыть вам простую истину, но теперь я ни на что не способен, а мои ученики уже успели продать честь.       — Мы не продавали… Зачем драматизировать ситуацию, Айзава-сенсей? Не все так плохо, чтобы вешать ярлык «продажного героя», когда за саму профессию многие получают официальный заработок.       — Не стоит обижаться на правду и тем более отрицать ее. Если до сих пор не хотите принимать истину, то ваша наивность говорит о незрелости, из-за которой вы не понимаете, как устроено геройское общество. Если сомневаетесь в своем выборе, то лучше меняйте жизнь, пока не поздно. Я не жалею, что спас вас от злодеев, потеряв зрение и здоровье, но вопрос в другом: не будете ли вы сожалеть в будущем, если придется поступить подобным образом?       Айзава лишь сталкивается с молчанием в ответ на озвученное мнение, тяжко вздыхая и желая быть полноценным хотя бы в данную минуту, чтобы увидеть лица подопечных, за которых пришлось отдать будущее. Но перед глазами лишь темнота и непонятные серые разводы, а студенты отводят глаза, ощущая жуткую неловкость и жгучий стыд. Кацуки скалится от злости и жутко бесится из-за мерзотных выражений, пропитанных помесью неприятных для него эмоций, что заставляет сделать уверенный шаг вперед. Девушка с боку возмущается, когда ее грубо задевают плечом, но вспышка ярости бордовых глаз мгновенно ставит на место.       Плечи разведены, подбородок вздернут, а кровавый взор устремлен на бывшего куратора.       — Я бы на твоем месте, Айзава, ни за что бы не рисковал собственной шкурой ради неблагодарных тварей.       — Помолчал бы, Бакуго! — вскрикивают остальные студенты, с обидой смотря на одногруппника.       — Но… — продолжает светловолосый парень, не обращая внимания на назойливых сверстников, — спасибо. Я уважаю тебя как человека и настоящего героя, — Кацуки символично бьет кулаком по груди, сжимая челюсти, и в полнейшей тишине уходит от группы, не смея оборачиваться.       Секиджиро лишь тяжело вздыхает, а Айзава вспоминает своенравный характер юноши, обладающего взрывным талантом, который никогда бы не спустился до подобных слов. Поэтому добрая ухмылка трогает сухие губы слепого мужчины, чьи скулы обдувает осенний холод.       Золотая листва опадает от легкого порыва ветра, а Мидория приподнимает брови в удивлении, провожая бывшего друга встревоженным взглядом. Оправдания остальных студентов и их запоздалые извинения перед первым куратором не воспринимаются мозгом должным образом, ведь Изуку думает совершенно о другом, чуть нахмурившись. Покусывая щеку изнутри, он переводит холодный взор с огненных кленов, за которыми скрылся недавно юноша, на студентов, обнимающих темноволосого преподавателя.       — Извините… Нам правда жаль! — всхлипывая, растягивает слова одна из будущих героинь.       — Хватит приставать к Айзаве, — с умеренной ухмылкой произносит Секиджиро, обращаясь к подопечным и замечая искреннюю улыбку бывшего коллеги, — нам уже пора возвращаться.       — Уже? — расстроенно спрашивают многие, грустно улыбнувшись. — Айзава-сенсей, мы же встретимся еще?       — Если будет желание, то попросите своего нового куратора, — Шота треплет ярко-розовые волосы девушки, стараясь разобраться в множестве голосов. — Да и на выпускной постараюсь прийти. Поэтому станьте настоящими героями, чтобы мне и Секиджиро не было за вас стыдно.       — Конечно! — в один голос произносят будущие герои, почувствовав на душе необычайную легкость.       Айзава аккуратно присаживается на скамью, закусив сухую губу и стараясь не облокачиваться на руки, в которых находятся металлические стержни для лучшего сращивания раздробленных костей. Скопившаяся усталость в ногах медленно отступает, но уже сложнее разбирать отдельные фразы в говоре подопечных, отчего мужчина немного хмурится.       — Все, пойдемте, а то директор будет недоволен нашим долгим отсутствием, — Секиджиро разворачивается, напарываясь на изучающий взгляд темных глаз. — Черт, Мидория… — чуть ли не шипит герой, слегка сощурившись.       — Разрешите, я подойду попозже, — уверенно говорит Изуку, отходя от клена.       — Нет, мы уходим. В одиночку опасно разгуливать.       — Ну да, Вы прям поспешили остановить Каччана. Очень беспокоитесь о своих учениках, — юный злодей видит зарождающуюся раздражительность, подходя все ближе.       — Бакуго силен, чтобы за него не беспокоиться. Да и кто на сумасшедшего мальчишку может напасть.       Юноша удерживается от того, чтобы не закатить глаза на колкую фразу с тихими смешками одногруппников. Тяжкий вздох срывается с обкусанных губ, и болотный взгляд прожигает дыру в преподавателе, ставшем в миг серьезным.       — Если поторопитесь, успеете на финальный бой, — невзначай произносит молодой лидер, — а я смогу спокойно побеседовать со своим настоящим куратором.       — Делай что хочешь, — устало отмахивается Секиджиро, проходя вместе со студентами по опавшей листве в сторону шумного празднества.       Айзава чуть ли не смеется, прислушиваясь к интересному диалогу и почесывая загрубевшие рубцы на лбу, пока рядом не присаживается студент. Мужчина вновь роняет угольную прядь на лицо, смея лишь догадываться, какой ужас творится на его лице после многочисленных операций. А Изуку, в свою очередь, откидывается на деревянную спинку, прикрывая веки и чувствуя не только облегчение в глазных яблоках, но и равное положение с бывшим преподавателем.       — Рад Вас снова видеть.       — До сих пор ломаешь кости причудой Тошинори?       — Невежливо начинать общение с вопроса. Но если очень интересно, то обрадую. Способность почти подчиняется мне без травм.       — Удивлен. Думал, будете еще долго мучиться. Но признаю, из Всемогущего хороший наставник. Даже пришел в истинном обличии ради преемника.       — Мы еще не виделись. Наверное, выглядит неважно…       — Могу лишь сказать, что голос у него был ровным и спокойным. А когда говорил про тебя, то явно улыбался, — Шота прислушивается к молчанию, невольно повернув голову в сторону собеседника. — К слову, очень приятно узнать, что хотя бы один подопечный навещал меня в больнице. Жаль, конечно, что ты не застал меня в сознании.       — Медсестры рассказали? — Изуку приоткрывает хитро глаз, взглянув на согласный кивок. — Я просто не мог не прийти. Вы и Тошинори-сан сражались ради нас, жертвуя собственными жизнями.       — Благо мы не потеряли Символ Мира в борьбе со злом.       — Бросьте, Вы не только занизили значимость собственной жизни, но и выразились, будто не видите в героях людей.       — В плане презрения?       — Конечно же, нет. Я имел в виду, что Всемогущий для всех Символ Мира, но не Тошинори Яги, у которого есть чувства и личные желания. Как и Сотриголова для всех герой, пожертвовавший собой, но не Айзава Шота, желающий жить и чувствовать.       — И когда же из тебя вырос философ…       На потемневшем небе разрываются яркие фейерверки, отчего у Изуку сжимается сердце, и улыбка выходит до жути искривленной. Юноша поднимается со скамьи беседки, ощущая дуновение ветра на разукрашенных щеках и приоткрытой шее. На бледную кожу падает алый свет китайских фонариков, придавая хиганбане иллюзию реальности. Болотный взор скользит на наручные часы, спрятанные под свободным рукавом черной рубахи, а после Мидория с горечью произносит:       — Айзава-сенсей, Вас проводить до центральной площади? После выступлений будут речи студентов, которые закроют мероприятие.       — Лучше иди к Тошинори, мне все равно нужно вернуться домой для приема препаратов. Не беспокойся, Сущий Миг поможет мне, поэтому насладись праздником.       Изуку вежливо отвечает, поблагодарив старшего и попрощавшись навсегда в незамысловатой фразе: «до свидания».

***

      Злодей прижимается спиной к прохладной стене высокой постройки, немного щурясь от избытка света и огней, которые лишь раздражают покрасневшие глаза. На душе тяжело, особенно от понимания собственного двуличия и необходимости лишить людей жизни ради призрачной выгоды.       В прошлом Мидория боялся, что потеряет себя настоящего, пока играет на протяжении долгих лет с чужой маской, не смея оголять чувства, а теперь пытается вспомнить одну из прошлых личностей. Чувства, эмоции, мысли настолько зыбкие и обманчивые, словно сигаретный дым, отравляющий душу. На самом деле трудно смотреть в уставшее лицо человека, который переступает через себя, лишь бы явиться на мероприятие ради одной просьбы близкого человека. И приходится растягивать обветренные губы в «искренней» улыбке, разглядывая тусклые глаза, в которых читаются настоящие чувства, а не фальшь на дне болотного взора.       Спокойная музыка для медленного танца возлюбленных сменяется на дерзкую мелодию, бьющую набатом по разуму. Тревожность разливается вместе с кровью по организму, заставляя вглядываться в смазанные силуэты танцующих. Перед глазами начинает немного рябить, а после Изуку резко поворачивает голову в бок, уставившись на одногруппника.       Светлые пряди бежевого оттенка растрепаны сильнее, чем обычно. Грудная клетка тяжело вздымается, и по сонной артерии стекает капля пота. Кацуки плюхается прямо на землю, с равнодушием дернув черную ткань брюк на колене, чтобы не сковывало позу.       — Знаешь, выглядишь так, будто тебя морально изнасиловали.       — Отвратительная фраза, — резко произносит Изуку, продолжая таращиться в толпу.       — Тогда… морально уничтожили?       — Возможно, — более спокойно отвечает темноволосый юноша, после спрашивая совершенно иной интонацией. — А где твои родители?       — Они не придут, — Бакуго пожимает плечами, незаметно впиваясь ногтями в огрубевшую кожу ладоней. — Да и не притворяйся, что не видел скандал моей семьи. Уебок уже давно ушел от нас с матерью.       — Не верится, что Мицуки-сан пропустит возможность повидаться с родным сыном.       — Деку, блядь, неужели ботан вроде тебя не может понять, что чертова старуха всегда относилась к тебе иначе? — Кацуки вновь сжимает челюсти, злобно взглянув на бывшего друга, стоящего рядом. — Если моя мамаша пыталась заботиться еще и о тебе, то это не значит, что у нее хватало времени на меня.       Изуку смотрит в бордовые глаза, бурлящие злобой и обидой, вспоминая фразу Главного, когда Великий Злодей невзначай признался, что повлиял на разум молодой Мицуки, внушив желание помогать больной подруге и ее маленькому сыну.       — И все же… Разве у вас не наладились отношения, когда мы с матерью перестали… мешать.       — Нет, — тянет с нервным оскалом Кацуки, подпирая щеку ладонью. — Она презирает меня всей чертовой душой. Благо академия придумала эту хрень с общежитиями, иначе бы пришлось жить на улице. Особенно после того, как она закатила мне грандиозный скандал, когда узнала правду про мою жизнь до поступления.       — Мицуки-сан знает, что ты издевался над людьми?       — Деку… из-за меня человек сдох, а я даже не знал, — с нервозным смехом проговаривает светловолосый юноша. — После тебя я и не думал заканчивать издевательства… люди пиздец бесили, — Бакуго ощущает острое желание закурить, но старая пачка сигарет, которая открывалась раз за полгода, сейчас валяется в комнате. — Возможно, будь ты немного слабее, то тоже смог бы шагнуть с той чертовой крыши… Но ты исчез, а я стал срываться на другом человеке. Нам сказали, что пацан просто перевелся в другую школу, и мы все клеймили его трусом, а на самом деле мать мальчишки нашла его в петле. И всю правду первой узнала моя мамаша.       Изуку молчит и поглядывает незаметно на время, не смея нарушать воцарившееся молчание. Музыка становится менее нагнетающей, но все равно до жути бесящей с геройскими мотивами.       — Деку, из-за тебя умирали люди?       Мидория поворачивается к мутному взору кровавых глаз, тяжело дыша. Сухие губы приоткрываются в немом ответе, но играющая мелодия полностью стихает, а директор академии берет микрофон, привлекая внимание студентов и их родителей. Обыкновенные слова, заученные фразы и простое лицемерие в черных глазах на подобии маленьких пуговиц отвлекает и заставляет беситься не на шутку. Кацуки поднимается, упираясь ладонью в ноющее колено и привычно матерясь под нос, затем замечает, что собеседник уже уходит, смешиваясь в однообразной массе людей.

***

      — Мальчик мой, удачи, — Яги улыбается, смотря по-доброму, и треплет непослушные пряди темно-изумрудного цвета.       — Спасибо, Тошинори-сан.       Голос слегка хрипит, а мимические мышцы сводит от лицемерной улыбки.       — Спасибо, что пришли…       Изуку прислушивается к сиплому голосу Символа Мира, стараясь пропускать добрые слова мимо сердца, а после переводит взор на Большую Тройку, стоящую при свете ярких прожекторов. Дальше идти уже нужно ему, отчего сердце стучит, как бешеное, быстро перекачивая кровь от волнения. Хочется выпить воды, чтобы избавиться от дурманящего привкуса, но ноги сами ведут к ступенькам украшенной сцены.       — Чудная речь, — тихо произносит молодой лидер, чтобы услышали только трое «героев» перед ним, медленно спускающихся по небольшой лестнице. Мидория оглядывает с расчетливостью и злобой сильнейших студентов академии, преуспевающих во всех сферах, с незаметной ухмылкой, пропитанной ядом, кланяясь в японском жесте, выражающим неподдельное «уважение». — Очень вдохновляет. Хитоши бы определенно понравилось.       Хадо закусывает изнутри щеку до сильного свербения и подступающих слез, вспомнив адскую боль и звериный взгляд, пронизывающий до костей. Девушка незаметно встает за высоким товарищем, пряча испуганное выражение, пока мимо них проходит человек, ставший тем, кто по желанию может приказать им сдохнуть, и уже нельзя будет пойти на попятную благодаря полученному статусу юноши. Амаджики сжимает трясущуюся ладонь напарницы, потянув за всегда улыбающимся Мирио вперед, чтобы не привлекать внимание ненавистной публики. Их «маски» в данном заведении вросли под кожу, ложь является неотъемлемой частью миссии, а страх перед чужим решением уже давно привычная доза. Поэтому Тройка улыбается, когда мысли занимает политика злодейского общества.       «Героиня» привыкла видеть на лице друга, обрамляемыми темно-синими прядями, усталость или подавленность. Но нынешняя серьезность Амаджики помогает немного успокоиться, хоть воспоминание с озлобленным взглядом нового лидера до сих пор порождает неистовый страх, разливающийся по телу крупной дрожью. На шее ощущается фантомная хватка тонких пальцев, которые пережимали сонную артерию, разбивая затылок о валяющиеся на земле кирпичи и причиняя сильную боль, а губы сами шептали важную информацию новому лидеру, стоило Мидории приказать.       Большая Тройка знает свое место, поэтому занимает порученную позицию, не смея сейчас привлекать к себе внимание. Раньше они могли с легкостью сказать: «Он не наш главный», что позволяло действовать свободнее, выполняя приказы лишь одного человека. А теперь всем троим приходится подчиняться более молодому лидеру, не смея забывать ненавистную правду.       Изуку встает перед микрофоном, держа идеальную осанку и спокойное выражение лица, с которого трудно прочесть истинные эмоции. Дыхание звучит гулко, а ребра расходятся при глубоких вдохах, и юноша единственный, кто смотрит не на родителей или однокурсников, чтобы успокоиться, а лишь в камеры. За аппаратурой стоят те же операторы, что снимали официальные поединки третьекурсников, продолжив прямую трансляцию празднества. И вся страна видит мягкую улыбку одного из лучших учащихся элитной академии, но затем большая часть удивляется резонансу произнесенных слов и невинного образа.       — Меня зовут Мидория Изуку, и сейчас я числюсь на первом курсе геройского факультета. Но уже нет смысла разглагольствовать про будущее героев или мотивировать вас на свершения. Не буду, ведь до меня подобные банальности уже озвучили. Поэтому я хочу сказать о том, что многие забывают или вообще не видят в профессии героя. Речь пойдет о человечности. Не знаю по какой именно причине вы поступили в академию, но сейчас все с замиранием сердца и лютым страхом ожидают очередного раскрытия правды о популярных героях от Лиги. Конечно же нельзя грести всех под одну гребенку, сказав, что каждый герой отвратителен. Ведь есть те, кто не стыдится пользоваться положением и властью, обманывать и пользоваться наивностью других, продавать честь, строить перед камерами идеальный публичный образ, прикрывая гнилую натуру, использовать причуды в корыстных целях или губить чужие жизни вместо спасения… Но есть и настоящие герои, готовые жертвовать собственными жизнями. Вот только их безумно мало. Мы не знаем, сколько еще раскроется лживых натур, занимающихся героизмом, и в каких странах они окажутся. Мы не знаем, что будет завтра или даже через час. И мы не знаем, какие из нас выйдут герои. Но можно ответить хотя бы себе: «Какой из меня выйдет герой?» и «Стоит ли мне вообще обучаться на данную профессию?», если признаться в некоторых вещах. Готов ли я быть героем без официальных выплат государства? А если исчезнет понятие «топ», да и сам героизм станет менее популярным? Или больше не будет существовать причуд, которыми многие одержимы.       Изуку замолкает, посмотрев на обескураженных и задумчивых студентов, чьи лица, освещаемые алым светом, ярко разукрашены или спрятаны под маскарадными масками. Он не надеялся, что его мнение радушно примут или сразу же прислушаются. Молодой лидер лишь озвучил нынешнюю точку зрения, не желая внушать ее кому-нибудь еще.       — Спасибо за внимание.       Возникает ощущение, что нажимаешь на спусковой крючок данной фразой, ведь…       По всей территории разносится оглушающий грохот, и на миг большинству кажется, что рядом запустили фейерверк. Но цепная реакция представляет себя во всей красе и ужасает до дикой дрожи.       Минуту назад главное здание престижной академии возвышалось над самыми высокими деревьями, поражая необычайной красотой с внушительными размерами. Множество панорамных окон создавало эффект плывущих облаков по «стеклянному» сооружению, что выделяло учебное заведение на фоне остальных. Но теперь множество взрывов порождают еще больший шум. Разнесенное стекло вылетает с этажей, где зарождается новая детонация, выглядящая не мысленно красиво на фоне ночного небосвода, усыпанного яркими звездами.       Огненные и черные разрывы поглощают прочность постройки, создавая из здания хрупкое сооружение, первые этажи которого начинают исчезать под огромной тяжестью. Финальный взрыв становится решающим и для некоторых смертельным. Основная структура расходится под немыслимой силой, заставляя пасть огромное здание под собственным весом.       Небольшие постройки задевают крупные обломки, как и множество деревьев, стоящих рядом с учебным заведением. В воздух поднимается огромное облако пыли, застилая обзор на рухнувшую академию.       И все происходит за считанные секунды, в течение которых некоторые даже не успевают принять ужасающей истины. Но крики слабонервных эффективно приводят в реальность.       Изуку прикрывает глаза, до сих пор стоя на сцене, располагающейся на безопасном расстоянии от эпицентра. В воздухе витает неприятный запах, по бокам звучат помехи полицейских раций, а про-герои стараются создать организованность, в опаске оглядываясь по сторонам. Преподаватели лихорадочно пересчитывают подопечных, боясь в суматохе лишиться хоть одного, криком пытаясь собрать всех рядом с собой. И Мидория лишь подмечает, что данный страх оправдан, спускаясь по редким ступенькам освещенной сцены, натянув маску искреннего испуга.       Лидер дышит редко и поверхностно, ожидая следующего этапа миссии и ощущая недостаток кислорода. Вдалеке уже слышится вой полицейской сирены, а болотный взор останавливается на шокированном лице Кацуки, который смотрит распахнутыми глазами на бывшего друга. Но лиловый дым очень быстро завладевает большей частью территории, начиная с первых секунд отравлять организмы людей.       Некоторые студенты кричат, помогая подняться родителям, чей разум заполонил вдыхаемый яд. А Изуку подтягивает ворот свободной рубахи из специального материала к лицу, вдохнув отраву в малом количестве, чтобы не привлекать к себе подозрение в важный момент. Веснушчатый парень дышит через черную ткань рубахи, наблюдая за знакомым темно-фиолетовым туманом, скользящим по ногам студентов.       Причуду Курогири даже не замечают в воцарившемся хаосе, все ожидают нападения злодеев, которое уходит от испуганных взглядов.