По частям

Fink — Covering your tracks

POV Бетти       Свет сиротливой лампы под потолком отдавал отблеском ржавчины, благодаря чему серость железных стен приобретала болезненную желтизну. Этот ужасный цвет начинал выедать мозг за столь огромное количество часов, проведенных в заточении.       И губы давно были искусанными, покрывшимися рваной коркой и не отзывавшимися на слабые импульсы мозга, приоткрытыми в слабом немом крике. Волосы слиплись в какой-то отвратный комок, спадая спутавшимися прядями на изнеможденное лицо. К слову, уже огромные мешки под глазами от почти суток без смыкания ресниц тянули голову вниз, напрягая и без того ноющую шею. А дух давно покинул тело, оставляя его валяться в этом загнившем углу на гадком подобии матраца. Нервные окончания притупились, и перестало тревожить что-либо в принципе, оставляя все силы для одной едкой мысли, словно загорающейся в голове тревожной красной лампой.       Ты лишь приманка для Джагхеда.       О боже, просидевши долбанное количество часов в одиночестве, мозг давным давно перегорел, потратив всякие жизненные силы на ужасающие мысли, хоть мельком коснувшиеся этого до жути вздорного эпизода моей жизни.       Принятие того факта, что скоро произойдет что-то непоправимо кошмарное, давно свершилось. Принятие того факта, что кто-то стопроцентно пострадает этой ночью, тоже сидело внутри уже даже не выедая здоровый рассудок.       Его уже со мной не было.       Давно перестала волновать моя возможная смерть, абсолютность которой подкреплялась в моем сознании, охваченным больным расстройством благодаря отвратительной ржавчине стен, давившей со всех сторон.       Единственное, что заставляло сердце отдаваться слабыми импульсами по телу было то, что если не я, то Джаг и Джелли.       Безмолвные слезы обжигали щеки, катясь к сахаре на губах, обдавая их солью. Одна лишь мысль, крутившаяся по кругу в голове буквально убивала, воссоздавая грядущие картинки.       Острая боль в сердце, колючая, с горьким привкусом.       Так ведь очевидно, что никакой честности в этой проклятой войне. Никаких заявленных гарантий.       Очевидность событий даже не обрушалась на голову, она приходила постепенно вместе с долгими часами взаперти: они убьют всех в любом случае. Никто не спасется, все будет напрасно.       Проще сказать, если Джаг придет, то обречет на смерть и себя, и сестру.       А он ведь придет.       Он придет, черт возьми. Потому что он не сможет не прийти.       Новая волна отчаяния захлестнула словно раскаленным воском, окатив с головы. Пламенеющий жар в груди выжигал больные отметины в груди, заставляя скулить от безысходности.       Какая ужасная ситуация, какой ужасный исход.       Голова раскалывалась, и казалось, что еще пару часов, и можно умереть просто от этого безмолвного удушья, захлебываясь в ядовитых мыслях. А ведь черт его знает, быть может, не прошло еще и двенадцати часов, все-таки это чертово время течет так мучительно медленно, и придется сжирать себя заживо, лишь бы не слышать эти оглушающе пророчащие слова.       Заржавевшая дверь неожиданно скрипнула и отворилась, вынуждая поднять взгляд потускневших глаз на ее проем. Все тот же отвратительный тип в маске заглянул, непринужденно напевая себе какую-то песенку под нос. — Доброго вечерочка, — он кинул третью по счету бутылку к моим ногам, которая со звонким шлепком ударилась о железный пол, вызывая гадкое гудение в ушах, привыкших к с ума сводящей тишине. — Ровно через час должен прискакать твой принц на белом коне. Но ты попей, вдруг это будут последние капли влаги, которые ты ощутишь на языке.       Ехидная усмешка и с силой захлопнувшаяся дверь, звук которой еще несколько минут звенел в голове.       Глаза бессильно закрылись, и на секунду показалось, что еще чуть-чуть, и может получится отключиться. Но как только тьма опускалась на зрачки, трагичные видения, словно наваждение, наплывали на черный холст перед глазами.       Я бы не о чем больше не мечтала, лишь бы еще увидеть тебя, но сейчас самое лучшее, что ты можешь сделать — это не появиться здесь никогда.

***

      Множество голосов, сначала еле слышным эхом проникали в подсознание, являясь причудливым сном, а затем становились все явнее, всплывая на поверхность сознания и возвращая в эту нещадную реальность из темной спокойной истомы. — Где она? Мне нужно видеть, что с ней все в порядке! — до дрожи доводящий знакомый голос, приглушенно кричащий где-то за железом стены, заставил разлепить слипшиеся от слез ресницы.       Глаза мигом вспыхнули, заводя будто почти остановившееся сердце.       Поднявшись с пола, прильнула к холоду ржавой стены, вынуждая ноги держать ослабленное тело. Дыхание участилось, серость шума заложила уши, и нужно было прикладывать большие усилия, дабы расслышать хоть что-то снаружи.       Сердце бешеным ритмом отдавалось в голове, когда комок паники снова начинал нарастать где-то в груди, словно снежный ком.       Скрип заржавелой двери отозвался больным уколом в нутре, окатывая тело волной колючих мурашек.       Тяжелые шаги по железу с угнетающим звуком приближались, вынуждая широко раскрытые глаза с ужасом уставиться в темноту улицы за дверью. — Двигайся, — горячее шипение на ухо и цепкая хватка на предплечье, посылающая горящие искры по всему телу.       Ноги предательски наполнило свинцом, и передвигать ими было как никогда тяжело, особенно ступая на мокрую траву, которая наполнила контрастом все вокруг в купе с давящей темнотой и льдом ночного воздуха. Тусклые огни костров, к которым мы спешно двигались, наполняли внутренности тягостной тревогой, и с каждым мучительным шагом по влажной земле это ощущалось все больше.       Эта знакомая фигура на горизонте, словно светящаяся белым светом в моих глазах, в окружении тусклых десятков обычных теней, припорошенных гадкой серой дымкой.       Эти заветные глаза, которые виделись мне при каждом смыкании ресниц, горели адским пламенем гнева, что сеяло в груди паническое сердцебиение.       Коленки обдало тупой болью, когда тип сзади расцепил стальную хватку на моей руке, оставляя горящий след, бросив к подножью одного из костров. — О боже, Бетти, — Джаг тут же бросился ко мне, но сиюминутные щелчки затворов за моей спиной остановили его лихорадочные движения, — что вы с ней сделали, подонки?!       Я не узнавала его.       Не узнавала его некогда блестящей черноты волос, не узнавала этих бешено уставших глаз, подернутых дымкой остервенения.       Не узнавала этого тяжелого дыхания, из-за которого яро вздымающаяся грудь будто источала горячий пар.       Должно быть, он тоже мало что мог узнать во мне сейчас. — Где девчонка? — беспрекословный тон опять откуда-то из-за спины, одним лишь своим баритоном пронизывающий до костей. — Пожалуйста, она же ребенок, — нотки отчаяния искрились в уставшем голосе Джагхеда, — забирайте меня. Вот я, весь ваш.       Он безысходно развел руками, выставляя грудь вперед, выглядывающую из-под расстегнутой кожанки.       Тело обдавало то ледяным раскатом, то огненным племенем, и казалось, что ничего хуже испытать невозможно.       Видеть вокруг людей с оружием — невозможно трудно, слышать тяжелые шаги и истошные мольбы — невозможно сложно.       Понимать то, что за тебя готовы отдать свою жизнь — что-то совсем за гранью.       Так странно, правда?       Твоя жизнь была кардинально другой до встречи с одним лишь человеком, перевернувшим все, казавшееся нормальным, совершенно в другую сторону, из-за чего весь абсурд теперь кажется обыкновением.       Быть похищенной и подвергнутой опасности из-за этого человека для тебя теперь не кажется чем-то запредельным.       Сидеть на коленях на грязной земле, чувствовать холод металла за спиной и понимать, что самое ужасное для тебя сейчас — это понимание того, что ты видишь этого человека в последний раз.       Понимание того, что ты так и не смогла забрать его боль и отдать взамен свой, казалось бы, бесконечный свет, который вот уже на грани затухания.       Едкая горечь жжет грудь изнутри, когда ты понимаешь, что вам так суждено.       Суждено видеть друг друга вот так, в последний раз, глотать давно высохшие слезы вместе с данной реальностью.       Ты даже не сможешь коснуться этого человека на прощание, упиваясь одним лишь виноватым взглядом, безустанно уставленным на тебя. — Нам нужны все Джонсы, — все тот же бесстрастный голос позади, разрывающий все больше находящую пелену на сознание, приводящий своим холодом уже в почти неосязаемый тонус. — Ты нарушаешь сделку? — Джагги, — почти неслышное дыхание, вырвавшееся из моей груди, заставляющее его обратить на меня свой тревожный взгляд. — Вздумаешь противиться, Джагхед, и мы прикончим всех, включая твою северную принцесску, — грозный баритон из-за спины сопроводился новым щелчком затвора и тяжелым толчком в затылок, из-за которого глаза непроизвольно прикрылись.       Сглотнув тягучую слюну вместе с прерывистым вздохом, взглянула в его иступленное лицо. — Мы намерены уничтожить всех Джонсов, и никто не сможет помешать нам это сделать, — словно приговор, ворвавшийся в бесчувствие этой ночи.       Дрожь, смешанная с отчаянием, проходящая по позвоночнику, принимается как последнее, что я почувствую в этой жизни. — Сможет, — эхом раздавшееся слово, словно упало на очерченную кострами лужайку откуда-то сверху, заставляя в непонимании поднять взгляд вверх, — и это будет никто иная, как личная вендетта. В виде Джонса-старшего.       Один момент, и искрящуюся тишину ночного воздуха нарушила дробь гулко проходящих пуль, цепко вцепившихся в тела позади. Смесь всевозможных звуков и ощущений смешались в одну беспросветную кашу, когда я в ступоре зажмурила глаза, ожидая своей участи в этой начавшейся кровавой суете. Считала каждый удар сердца, как последний, заглушая ими в своей голове бесчисленное количество громких выстрелов.       И когда воздух уже успел пропитаться запахом пороха и металла, я в неведении все так же смотрела на костер, оранжевые языки которого притягивали опустошенный взгляд.       Это похоже на какой-то транс, в который можно войти под наркотиками и никогда не выйти. Именно такое ощущение поглощало уставший разум под оглушающие выстрелы вокруг.       Но в какой-то момент, сильные руки подхватили меня под поясницу, затем и под колени, тут же вздымая вверх и быстро двигаясь куда-то в густоту темного леса.       Такой знакомый запах протиснулся в сознание: запах табака с кислинкой, который сейчас имел много отголосков его вариаций. На секунду показалось, что должно быть моя душа уже покинула этот бренный мир, унося вместе с собой его частичку. Но сбивчивое дыхание, которое я слышала так близко, мокрая от пота шея, которую я чувствовала кожей лба, уткнувшись носом куда-то в ключицу, вынудили меня открыть утомленные глаза и увидеть происходящее.       Звук открывающейся двери машины, стопорные движения с примесью должной аккуратности — и вот мое бессильное тело лежит на мягком сидении какого-то внедорожника, держа капельки сознания в полуприкрытых глазах, которые еще могли воспринимать происходящее.       Секунда, и глаза снова закрылись, открываясь только тогда, когда голова заботливо лежала на коленях того, кто мягко поглаживал спутавшиеся пряди волос. — Моя маленькая, — еле слышные слова, убаюкивающие из без того сонный разум, — все хорошо.       Зрение будто напрочь пропало, не давая возможности узреть окружающее, всмотреться в глубину измученных глаз надо мной сквозь густые черные пряди. — Мы живы? — вопрос, возможно, все-таки выплывший из потрескавшихся губ, а возможно так и оставшийся в почти бессознательной голове. — Как никогда, — мгновенный тихий ответ и горячая ладонь, накрывшая сжатый кулачек. — Пообещай мне, что всегда будет так, — слишком большое множество слов, крутящихся в голове, окутанной бредом, которые хочется сказать от понимания того, что ты можешь говорить. Что ты снова рядом с тем человеком и можешь говорить. Сказать обо всем, что терзало душу, как ты думала, в последние секунды твоей жизни.       Сказать все, что так важно. — Пообещай, что ты будешь рядом, — тугой ком подкатил к горлу, скапливая капельки слез в уголках глаз и душа этим смятением. — Обещаю, — в полшепота, горячо обжигая покрытый испариной лоб.       Терзания.       Невозможно вынести так много за одни лишь сутки. Так много чувств, которые переливались из одного в другое почти каждую минуту. Тугой ком осознания, что-то, чего ты так сильно боялась последние часы, не сбылось, давило своей вынужденностью сказать накопившееся.       Сказать то, что сидит в тебе уже очень давно, ища выход наружу.       Собрала последние силы, чтобы открыть глаза и согнать мутную пелену с них, вглядываясь во внимательный взгляд из-под ресниц. Чтобы увидеть приоткрытые губы, которые боялась больше никогда не поцеловать, увидеть прекрасную родинку на подбородке, которую боялась больше никогда не коснуться.       Так боялась больше не вдохнуть этого запаха, исходящего от черной кожи на его плечах.       Все это — одна большая жизненная потребность, черт. — Джагги, — жалобный тихий отклик, привлекающий и без того все внимание взволнованных глаз.       Опаляющая щеку слеза скатилась к уху, свидетельствуя о полноте палитры чувств внутри, которые сдавили грудь, не давая даже вздохнуть, не давая словам выползти наружу. — И я тебя, — губы, прислонившееся к влажной дорожке на виске оставили пылающий след после, разжигая потухший огонь вновь внутри мерно вздымающейся груди, — люблю.       Мерное тарахтение двигателя машины, его спокойное дыхание прямо под ухом, слабая полуулыбка, украсившая изнеможденное девичье лицо.       И молчаливая,       Тихая преданность,       И конец неизвестен,       Но, думаю, я готова,       Пока ты со мной.