Принятие неизбежного

Говорят, осознание приходит постепенно. Ложь. Оно бьет под дых, мгновенно, лишая возможности дышать. Я получила это сообщение в «парадной» — месте, которое в нашей европейской панельке всегда казалось стерильно чистым и безопасным. Я сидела на холодных бетонных ступенях между четвертым и пятым этажами, прислонившись спиной к выкрашенной в светло-серый цвет стене. В руках — тлеющая сигарета, в наушниках — приглушенный бит, который обычно помогал забыться. Экран телефона полыхнул уведомлением. Текст Диего был похож на острый хирургический скальпель: «Ошибка», «разные люди», «не подходим друг другу». Сухие, бездушные буквы, которые за секунду перечеркнули весь наш май, все прогулки у ратуши и шепот в темноте. Недокуренная сигарета выпала из моих дрожащих пальцев, оставив на полу крошечный след из искр и пепла. Мир вокруг начал сжиматься до размеров этой лестничной клетки. Воздух стал густым и вязким, как клей. Слезы не просто покатились — они хлынули в три ручья, обжигая щеки и смывая мои тщательно выведенные стрелки. Горло сдавило железным обручем. Паническая атака накрыла меня с головой, выключая реальность на несколько бесконечных часов. Я просто качалась из стороны в сторону, хватая ртом пустоту. «Этого не может быть», — стучало в висках ритмом XXXTentacion. — «Завтра наша годовщина. Он просто блефует. Он просто злится на ту историю с Маркусом. Он не мог...» Когда меня немного «попустило» и зрение перестало расплываться, я сделала то, что делают все утопающие. Я схватилась за соломинку — за его голос. Я должна была услышать, что это злая шутка. Я набрала номер. — Алло? — его голос прозвучал так холодно, что, несмотря на тридцатиградусную жару за окном подъезда, меня прошиб мороз. — Диего... — я буквально проглатывала ком в горле, пытаясь выдавить хотя бы одно предложение. — Что это было? Что это за текст в директе? — Элис... Прости... Но так будет лучше... — Кому будет лучше?! КОМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, БУДЕТ ЛУЧШЕ?! — я сорвалась на крик, и эхо заметалось по пустому лестничному пролету. Мое отчаяние мгновенно сменилось яростью. — Обоим, Элис, — он отвечал так чеканно, будто зачитывал приговор в суде. — Мне не будет лучше без тебя! Я не хочу тебя терять... Я... Тебя... — я замолчала. Сказать «люблю»? Сейчас? Я, которая всегда считала себя сильной, теперь чувствовала себя жалкой слабачкой, не способной произнести это слово вслух. Диего заговорил о том, что всё к этому шло. О ссорах на ровном месте, о Маркусе, о том, что мне важнее «тусовки и выпивка», а ему — уют. Он бил по больным местам, обвиняя меня в том, что я — это я. — Дай мне три дня! — я почти пискнула в трубку, теряя остатки гордости. — Я всё исправлю. Я изменюсь... Дай мне последний шанс. Испытательный срок... Я прикусила губу так сильно, что на языке почувствовался металлический вкус крови. Боль была необходима, чтобы не сойти с ума. — Что исправлять, Элис? Поздно пить боржоми, когда в тебе два литра виски... Ты же сама так говоришь? — он ударил меня моей же цитатой. — Почему нет смысла? — я задыхалась. — Ведь у меня есть чувства, у тебя тоже... Почему мы должны это прекращать? — У меня к тебе чувств уже не осталось, — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Все улетучилось. Я тебя больше не люблю. Прости. Пока. Гудки. Короткие, ритмичные, безжалостные. Я снова потянулась к пачке сигарет, но руки дрожали так сильно, что зажигалка раз за разом давала лишь пустую искру. Я сидела в этой тихой европейской панельке, раздавленная и пустая. Диего ушел, забрав с собой мой кислород. Но мой мозг всё ещё отказывался верить. «Он остынет», — шептал голос в голове. — «Он просто хочет меня проучить. Завтра он напишет». Это было Отрицание. Самая коварная ложь, которую мы говорим сами себе, чтобы не умереть от разрыва сердца прямо на бетонном полу.